Ближники за его спиной закивали, загудели одобрительно.
— Я служил многим, воевода. Я проливал кровь за серебро. Но сегодня я понял: ты — не просто воин. Ты — тот, за кем я пойду не ради платы. Тот, кому я верю. — Он снова ударил себя в грудь, теперь уже медленно, с расстановкой. — Клянусь тебе, воевода: я и мои люди будем стоять за тебя до конца. До последней капли крови. И пусть боги будут свидетелями.
Он протянул раскрытую ладонь — грубую, в шрамах, — и Сергей, помедлив мгновение, сжал её. Рукопожатие вышло крепким, без лишних слов. Ближники одобрительно загудели, и каждый встретил взгляд Сергея, принимая его как своего.
Сергей, всё ещё сжимая ладонь Бабки, выдохнул и ответил негромко, но так, чтобы слышали все:
— Ты и твои люди бились сегодня как львы. Я горд стоять с вами в одном строю.
После Бабки были отроки.
Сергей не замечал их до тех пор пока не услышал за спиной неровный, сбивчивый шаг. Он обернулся.
Володя стоял в окружении таких же пацанов, переживших свой первый бой. Их было пятеро. Лица — серые от сажи, глаза — воспалённые, красные. Одежда в крови — своей и чужой. Но страшнее всего выглядел сам Володя. Он был залит кровью с головы до ног. Кровь уже засохла, потемнела, и теперь его светлые волосы казались бурыми, а лицо, осунувшееся и повзрослевшее за один день, было перечёркнуто тёмными потёками. Сергей понимал что кровь не его, кровь второго барабанщика которому сняли голову. Но все равно спросил:
— Ты не ранен?
Володя мотнул головой.
В руках он всё ещё сжимал барабан. Кожа на ободе была пробита в нескольких местах — видимо, осколками или стрелой, — но сам барабан уцелел. Мальчишка держал его перед собой, прижимая к груди, словно живое существо.
Он остановился перед Сергеем и долго молчал. Губы дрожали, но он справился с собой — как справлялся весь этот бесконечный день. Потом заговорил. Голос его звучал глухо, будто издалека.
— Воевода…
Он сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее.
— Инструктор сказал: «Пока барабан не умолкает, — каре стоит». И я бил. Я бил, когда убили второго барабанщика. Я бил, когда нас окружили. Я бил, потому что боялся: если остановлюсь — они все умрут.
Он замолчал. За его спиной стояли отроки — те, кто выжил. У одного рука висела на перевязи, у другого лицо было рассечено, и кровь ещё сочилась из-под грубой повязки. Но они стояли. Стояли и смотрели на Сергея.
Володя поднял барабан — бережно, как поднимают святыню, — и протянул его Сергею.
— Это тебе, воевода. За то, что ты сделал сегодня. Мы все видели. Ты вышел один против всей орды. Ты не побоялся. Ты убил их лучшего воина. — Голос его дрогнул, но он продолжил. — Я внук великого князя, но сегодня я понял: князем быть мало. Надо быть таким, как ты. Я хочу научиться. Научи меня. Научи всех нас. Мы будем твоими руками. Твоими мечами. Твоими стрелами.
Сергей смотрел и не знал что сказать. Слов не было, только эмоции, но показывать их он не привык. Не хотел. Не умел. Сейчас, глядя на юные, но уже тронутые смертью лица, на барабан, пробитый осколками, он думал о том, что, наверное, именно так и рождается армия. Из барабана, который не умолкает.
Он шагнул вперёд, взял Володю за плечо — осторожно, почти по-отцовски, — и сказал:
— Ты уже научился. Там, в каре. Ты держал строй, когда другие могли побежать. Ты бил в барабан, когда было страшно. Ты — воин, Володя. Настоящий воин.
Потом взял барабан — осторожно, будто боясь сломать, и повесил его себе на плечо.
Следом, когда Сергей стоял у восточного склона, глядя, как из груды тел вытаскивают погибшего в каре девятиэтажника — артиллериста из гражданских, невзрачного, тихого мужичка за пятьдесят, который ещё утром налаживал фитили и жаловался на поясницу, — к нему подошла ещё одна делегация.
На этот раз — из рыбацкого ополчения. Их было семеро. Все в грязи и крови, многие с перевязанными конечностями.
Главный у них — рослый, широкоплечий рыбак по имени Велимир, остановился в двух шагах от Сергея и долго ждал, пока тот обратит на него внимание, и, дождавшись, заговорил.
— Воевода. Мы пришли сказать тебе то, что должны были сказать ещё раньше. — Он переступил с ноги на ногу, и его товарищи за спиной замерли. — Мы не воины. Мы рыбаки. Наши отцы и деды держали сети, а не мечи. Когда мы пришли сюда, мы боялись. Боялись тебя, твоих людей, твоей крепости. Мы не понимали, кто вы и зачем вы здесь.
Он замолчал, подбирая слова, и провёл ладонью по лицу, стирая запёкшуюся кровь.
— Но сегодня мы видели. Мы всё видели. Ты вышел один против целого войска. Ты не прятался за стенами. Ты не посылал нас умирать вместо себя. Ты стоял там, впереди, и мы поняли: ты — не просто воевода. Ты — наш воевода.