Он обернулся на своих — те молча кивнули, кто-то вытер глаза рукавом, — и снова повернулся к Сергею.
— Мы слышали о твоих чудесах. Мы видели твой огонь и твой гром. Но сегодня мы поняли главное: не в огне сила. Сила — в духе. В том, кто не бежит, когда страшно. Ты не побежал. И мы не побежим. Клянусь тебе, воевода, — он прижал кулак к груди, — я и мои люди, все, кто выжил сегодня, будем стоять за тебя. Не за крепость. Не за серебро. За тебя. Потому что ты — тот, кто спас наши семьи. Тот, кто дал нам землю и защиту. Тот, кто сегодня показал, что значит быть воином.
Сергей смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Этот день уже вывернул его наизнанку. Сначала Бабка, потом отроки, теперь эти — простые мужики, которые ещё вчера боялись собственной тени, а сегодня стояли под стрелами и не дрогнули. Он не знал, что им сказать. Он вообще не считал себя героем. Но они считали. И, наверное, в этом было что-то правильное.
Он шагнул вперёд, положил руку Велимиру на плечо.
— Вы больше не рыбаки. — сказал он тихо, но так чтобы слышали все. — Сегодня вы стали воинами. И я горд, что вы — со мной.
Когда они ушли, Сергей остался один. В голове гудело, мысли роились, как потревоженный улей, и он знал, что если сейчас поднимется в квартиру, то не уснёт — будет лежать, глядя в потолок, и прокручивать в голове одно и то же. Он не хотел этого. Поэтому пошёл туда, где полегла основная часть степняков.
Трофеи уже собирали — несколько десятков ополченцев деловито обходили павших, снимая с них кольчуги, шлемы, сапоги, пояса, вытаскивая из колчанов стрелы и складывая всё в кучи. Многие тела лежали уже обчищенные — серые, нагие, неестественно скрюченные. Смерть стёрла с их лиц злобу, оставив только пустоту.
Чуть поодаль, за полосой выжженной зажигалками травы, стояли телеги и двое мужиков грузили на неё тела.
Сергей знал, куда их повезут. За дальний холм, к оврагу, где ещё месяц назад заложили новые селитряные ямы. Селитра из падали — способ древний, известный ещё алхимикам, но здесь, в десятом веке, поставленный на поток людьми цивилизованными и образованными. Трупы сваливали в неглубокие ямы, пересыпая слоями извести и земли. Сверху всё это накрывали ветками и засыпали дёрном, оставляя только вентиляционные отдушины. Суть была та же, но скорость, с какой зрела селитра, в разы больше. Вместо полугода — года обычным способом, месяц-два этим, специфическим. По сути, смерть, превращённая в смерть.
Жалости не было. Только расчёт. С каждого тела можно получить примерно полпроцента селитры от веса. Сотня трупов — это три пуда селитры с одной промывки. С пуда селитры — около тридцати килограммов пороха. Тридцать килограммов — это полсотни пушечных выстрелов. Сотня трупов — полторы сотни выстрелов. А здесь их, наверное, раз в пять, а то и шесть больше.
Он поймал себя на этих мыслях и замер. Раньше он относился к происходящему словно со стороны. Да, он воевал, убивал, принимал решения. Но где-то глубоко внутри всё это казалось чем-то не совсем настоящим. Второй шанс. Новая жизнь. Как будто он смотрел фильм. Интересный, страшный, захватывающий, но фильм.
Теперь — нет.
Теперь в кроватке за бетонными стенами спал самый главный в его жизни человек. Маленький, тёплый, беззащитный комочек, который не знал, что сегодня его отец убил десятки людей. И ради него Сергей был готов убить ещё. Сотни. Тысячи. Превратить в порох каждого, кто посмеет подойти к этим стенам. Без колебаний. Без жалости. Без «человечности», которую он, казалось, ещё вчера в себе носил.
В нём что-то перевернулось. Какая-то важная деталь внутри встала на место — или, наоборот, выпала. И он не знал, хорошо это или всё-таки плохо. Знал только, что теперь это так. Что обратной дороги нет. Что он больше не гость в этом мире. Он — его часть. И он будет защищать свою часть до последнего. Любой ценой. Любой кровью. Чужой. Своей. Неважно.
Так прошёл этот день, а за ним ещё один — в тех же заботах и проблемах.
К вечеру второго дня небо расчистилось, и закатное солнце залило степь густым, медовым светом. Тогда и начались похороны.
Восемнадцать постаментов из брёвен и хвороста выстроились в ряд за восточным склоном, там, где земля была помягче и откуда открывался вид на море. На каждом лежал воин в полном облачении. Но сегодня доспехи надели не только мёртвые.
Все, кто вышел проводить павших, стояли при оружии и в броне. Дружинники Бабки — в своих боевых кольчугах, отмытых от крови, с медными заклёпками, начищенными до блеска. Рыбаки-ополченцы — в простых стёганых доспехах, но с оружием на поясе. Отроки — в тех же кольчугах, в которых приняли первый бой, только заштопанных и залатанных. Даже женщины, стоявшие поодаль, повязали поверх платьев кожаные пояса с ножами — как знак того, что они тоже часть войска.