Но были среди собравшихся те, на ком доспехи сияли особенно.
Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх — ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана — волк, воющий на луну. У Цоя — тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма — скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда — горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.
Но самым ярким был генерал.
Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел — стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.
Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.
Он надел его впервые — только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно-ламинарная броня — мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи — с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники — широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем — высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.
Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь — символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.
Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где-то внутри, глубоко, шевельнулось что-то похожее на гордость.
Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.
Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку — погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.
Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил — негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова — современные и старославянские, — но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.
— Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.
Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:
— Мы запомним их всех. Всех поимённо.
Он выдержал паузу и кивнул.
— Прощайтесь.
Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп — грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро — сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.
Барабаны забили снова — часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.
Восемнадцать. Для такой победы — капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где-то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.
Глава 17
Скальд
Следующая неделя прошла в каком-то угаре. Дел было очень много. Основное — захоронение сотен кочевников в селитряные ямы, которые нужно было ещё выкопать. Хорошо ещё, жары не было, но там где проходило побоище, запах стоял такой, что непривычного человека выворачивало наизнанку. Те, у кого дома в закромах нашлись строительные маски, передали их похоронной команде, но даже через фильтрующие элементы ощущения были незабываемыми. Мухи тучами вились над полем, и их гул стоял над степью, как низкое, непрерывное жужжание.