Мстислав тоже заметил этот контраст. Сергей увидел, как его взгляд скользнул по фигурам Бабкиных воинов, задержался на богатых доспехах, на дорогом оружии. Князь ничего не сказал, но бровь его чуть дрогнула.
Генерал, заметив заминку, сделал приглашающий жест в сторону двери.
— Прошу, князь. В доме прохладнее. И стол уже накрыт.
Мстислав кивнул и первым шагнул через порог. За ним потянулись его воеводы и ближники. Остальные остались снаружи, вместе с Бабкиными людьми. И теперь эти две группы стояли друг напротив друга — одни в простых, заслуженных кольчугах, другие в трофейной роскоши, — и молча разглядывали друг друга.
Сергей, проходя мимо, бросил короткий взгляд на Бабку. Тот, стоя у дверей, чуть заметно кивнул. Мол, всё под контролем. Сергей кивнул в ответ и вошёл внутрь.
Расселись быстро. Мстислав с генералом заняли места во главе стола который уже ломился от изобилия. Сергей устроился на углу, так, чтобы видеть и князя, и дверь. Доброга сел напротив него и тут же по-хозяйски придвинул к себе миску с майонезом.
Он бывал здесь не раз, знал, что такое вилка, и антуража уже не пугался.
А вот Мстислав косился во все стороны. Сергей видел, как его взгляд скользит по комнате — по люстре с хрустальными подвесками, по часам с кукушкой, по широким окнам, картинам, шкафам. Князь старался держать лицо, но глаза его выдавали. Он разглядывал стол — не еду, а посуду. Взял нержавеющую вилку, повертел в пальцах, положил, взял ложку, сравнил с вилкой, хмыкнул.
Дальше всё пошло по накатанной.
Гости ничуть не смущались, тосты следовали один за другим, каждые полторы минуты. За встречу. За князя Владимира. За князя Петра. За воеводу Сергея. За дружбу. За победу над печенегами. За погибших. За живых. Кружки взлетали, звенели, опрокидывались. Кто-то из воевод Мстислава, рослый бородач с золотой гривной на шее, попытался перепить Вадима — и уже через полчаса клевал носом в тарелку. Доброга, пил степенно, но часто, и к середине застолья его глаза увлажнились, а речь стала тягучей.
В отличие от обеда с Владимиром, который сначала обсудил всё, что его интересовало, и только потом позволил себе расслабиться, Мстислав сдерживать себя не стал. Он пил наравне со всеми, а то и больше. Поднимал кружку, не дожидаясь очереди, сам провозглашал тосты — то за свою Тмутаракань, то за каменную крепость, то просто за хороших людей. И Сергей, глядя на него, вдруг подумал, что там, в Тмутаракани, в полумраке гридницы, Мстислав показался ему старше. Сейчас, при нормальном дневном свете, было видно: ему едва за тридцать. Молодое, гладкое лицо, только вокруг глаз — тонкие морщинки, да в бороде пробивается ранняя седина.
Так бы все и напились, но положение спас Магомед. Он сидел на дальнем конце стола, мало пил и много ел — налегал на мясо, заедал хлебом, ни на кого не глядя. А как насытился, отодвинул тарелку, по местному обычаю вытер руки о край скатерти и взялся за гитару, что висела на стене, провёл ладонью по струнам.
Зал мгновенно стих.
Музыкантов вои уважали. А таких, как Магомед — огромных, похожих на медведя, с руками-кувалдами, — уважали вдвойне. Потому что если такой берётся за гитару, значит, это не просто песня. Это что-то важное.
Он тронул струны ещё раз — глубже, увереннее, — и зал наполнился низким, гудящим звуком. Гитары здесь не знали, и ни один инструмент в этом мире не звучал так как этот инструмент. Древесина резонировала, отдаваясь в груди, и дружинники замерли, положив ладони на стол.
Магомед запел. Он пел на языке, который дружинники понимали лишь отчасти — их собственная речь звучала иначе, многие слова были чужими, непривычными. Но хриплый надрыв, ритм, бивший в грудь, делали эти слова понятными без перевода. Голос у него был грубый, хриплый, густой. Он не пел — он проживал каждое слово, и слова эти рвались наружу, как крик раненого зверя или как боевой клич перед сшибкой. Дружинники, особенно те, что постарше, сразу почуяли в этом знакомую интонацию — так кричат в бою, так разговаривают со смертью.
Первой была «Охота на волков».
Ритм гитары имитировал скачку, и воины невольно начали отбивать такт ладонями по столу, по рукоятям ножей. Отдельные слова — «флажки», «двустволки» — были непонятны, но о сути догадывались по тону: речь шла о том, что знакомо каждому, — об окружении, о безысходности, о ярости. Когда Магомед выдохнул последнее «Я из повиновения вышел!» — зал взорвался одобрительным рёвом. Кружки взлетели, кто-то вскочил, кто-то хлопнул соседа по плечу. Эту песню поняли сразу. Это была их песня.