Потом наступила тишина.
Магомед опустил голову, помолчал, и при первых аккордах «Песни о друге» пожилые гридни начали переглядываться. Слова здесь были простыми, почти все понятными, но дело было не в словах — в том, как они ложились на душу. К концу песни многие молча поднимали кружки, не чокаясь — поминая тех, кто не вернулся из боя. Кто-то смахнул слезу, совершенно не стесняясь. Мстислав, сидевший во главе стола, уже не смотрел по сторонам. Он смотрел только на Магомеда.
А тот уже перебирал струны, и новый ритм — тревожный, сбивчивый, как пульс загнанной лошади, — заполнил зал. «Кони привередливые». Метафора коней, которые не слушаются и несут седока к краю, была понята буквально и мистически одновременно. Дружинники, для которых конь — и друг, и транспорт, и последний товарищ, услышали в этой песне судьбу. «Вдоль обрыва, по-над пропастью» — это про их жизнь. Когда голос дошёл до «Я когда-нибудь всё же успею допеть», даже самые суровые почувствовали холодок вдоль спины, словно это было адресованное им лично пророчество.
Магомед отложил гитару на секунду, отпил воды из кружки, вытер лоб. В зале не проронили ни звука. Ждали.
Следующая песня была тихой. «Купола российские». Он запел её почти шёпотом, и голос его, густой и низкий, дрожал, как пламя свечи на сквозняке. «Купола в России кроют чистым золотом — чтобы чаще Господь замечал». Слово «Россия» было незнакомым, и Мстислав, прищурившись, бросил короткий вопрос генералу — тот склонился к уху князя и что-то тихо объяснил. Князь замер. Он сам строил церкви, сам молился, но эта строчка была не про казённую веру — про глубинную, почти языческую надежду, что Небо всё видит. «Душу, сбитую утратами да тратами» — вот это было про него. Он сидел, не шевелясь, глядя в стол, и только пальцы его, лежавшие на скатерти, медленно сжимались в кулак.
Потом Магомед встряхнулся, расправил плечи и ударил по струнам резко, зло. «Я не люблю». Это был уже не шёпот — манифест. «Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более — когда в неё плюют». Мстислав поднял голову. Он, всю жизнь боровшийся за власть, травивший и предававший, предаваемый сам, понял это мгновенно, хоть слова и звучали по-чужому. «Я не люблю насилья и бессилья» — он, воин и государь, кивнул. После финального аккорда князь медленно поднялся, поднял кружку и произнёс одно слово:
— Правда.
Это было высшей похвалой. Зал выдохнул, загудел, но Магомед ещё не закончил. Он оглядел зал, задержал взгляд на Мстиславе и запел. Голос его взлетел, как боевой стяг над дружиной: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…» Воины зашевелились, выпрямились. Это была уже не песня — приказ. Гимн тех, кто идёт до конца. Когда отзвучал последний аккорд, Магомед опустил гитару на колени и замолчал.
Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер гудит за стенами. Потом Мстислав снова поднялся. Он обошёл стол, подошёл к Магомеду и положил руку ему на плечо.
— Ты не просто воин, — сказал он негромко. — Ты — скальд. Слова твои порой непонятны, но правда, что стоит за ними, ясна каждому. Береги свой голос. И береги эти песни. Они стоят целого войска.
Магомед молча кивнул. Пир закончился. Началось что-то другое.
Глава 18
Великий воин
После концерта гости протрезвели. Песни Магомеда вытрясли из них хмель, и теперь за столом снова звучали трезвые голоса. Начался тот разговор, ради которого они и прибыли.
Мстислав поднял бокал с вином — на этот раз не кружку, а именно бокал, хрустальный, с тонкой ножкой, — и заговорил.
— Я подниму этот кубок за моего батюшку, великого князя Владимира. Да продлят боги его годы.
Все выпили. Мстислав поставил бокал и продолжил, уже без тоста, по-деловому:
— Батюшка думает о походе на Корсунь. Давно думает. И был бы рад видеть в своём войске вашу дружину. Флотом ли, конными, пешими — любыми. Грохочущее оружие, о котором столько говорят, помогло бы взятию крепости одним своим присутствием. Ромеи боятся его. Мы это знаем.
Генерал выслушал, не перебивая, покивал, потом поднялся и жестом пригласил князя к выходу.
— Прогуляемся, князь. Воздухом подышим. Есть разговор.
Они вышли. Сергей знал, зачем. Максимов не хотел при посторонних распространяться о пленении Зои и протоспафария.
Отсутствовали они долго. За столом успели выпить ещё по нескольку раз, и Сергей заметил, как градус снова пополз вверх. Сначала осторожно, потом всё смелее. К тому моменту, когда генерал и Мстислав вернулись, застолье опять гудело. Но сам князь выглядел иначе. Хмель, и так слетевший после песен Высоцкого, сошёл окончательно. Он был трезв, собран и весьма озабочен. Видимо, новость о двух пленниках императорской крови произвела впечатление.