Они встретились примерно на полпути между холмом и балкой. Сергей положил карабин поперёк седла, стволом в сторону врага, и чуть отстал от Темира — так, чтобы видеть и переговорщика, и лагерь за его спиной. Играть в героев он не планировал. Шесть стволов — пять карабинов у витязей плюс его собственный — против полусотни дикарей. Расклад приятный, если не подпускать близко. Он уже прикидывал, кого снимет первым. Вон тот, в богатом доспехе с медными бляхами. Или тот, что сидит у костра и настолько охренел, что даже не поднялся. Главное стрелять так, чтобы не попортить доспех. Лучше в голову.
Темир остановил коня, поднял руку. Переговорщик — немолодой уже степняк с редкой бородой и шрамом через висок — тоже осадил свою коротенькую лошадку. Темир заговорил — гортанно, резко, проглатывая окончания. Степняк выслушал, склонив голову набок, потом ответил. Диалог длинным не был. Степняк вдруг засмеялся — зычно, запрокинув голову, — и, развернув лошадь, неспешно поехал обратно к своим.
Темир вернулся к Сергею.
— Я сказал: «Отдайте пленных, и мы уйдём». А он: «Сдавайтесь сами, тогда, может, сохраним вам жизнь». Я ответил, что выбора у них нет. Он рассмеялся.
— Понятно, — кивнул Сергей и спешился.
Витязи тоже сошли с коней. Лошадей забрали дружинники и отвели подальше, за холм. Их хоть и пытались приучить к грохоту выстрелов, получалось пока слабо, те пугались, вставали на дыбы, могли понести. Исключение — Лена. Эта лошадь была особенной. Злой, нервной, упрямой, как осёл, но реально умной. Сергею иногда казалось, что она понимает его речь. Но даже так, будучи уверенным, что Лена не взбрыкнёт, не понесёт от грохота, стрелять он предпочитал стоя на земле.
Степняки зашевелились. Возвращающийся переговорщик крикнул им что-то, и те, кто ещё сидел у костров, начали подниматься, неторопливо, без суеты. Они не боялись. Полтора десятка против полусотни — какой тут страх.
Сергей поднял карабин, приложил приклад к плечу. Поправил мешочек для сбора стреляных гильз, прикреплённый к так, чтобы не мешал, но гильзы падали прямо в него.
— Пока не стрелять, — негромко сказал он. — Ждём. Может, образумятся.
Но по тому, как степняки вскакивали на коней и выстраивались в неровную цепь, было ясно: не образумятся.
Хотя разбег они всё же начали как-то неуверенно. Видимо, смутились манёвром — чужаки зачем-то спешились, лошадей отвели. Трое сразу взяли с места в галоп, нацеливаясь на соседний холм, чтобы убедиться: нет ли у русов подмоги. Доскакали, покрутились на гребне, заорали что-то — и остальные, услышав их, пришпорили лошадей.
Сергей обернулся. Бабкинцы, обнажив мечи, выстроились позади, готовые прикрыть «пешеходов», если до них дойдёт.
— Делим толпу на равные части и отстреливаем только своих, чтобы не дублить, — сказал Сергей и, спустя секунду, добавил: — Огонь.
Первый выстрел. Тот, кого он заприметил, — в богатом доспехе с медными бляхами, — дёрнулся и стал заваливаться назад. Пуля вошла точно в лоб, над левой бровью. Кровь брызнула на круп лошади, и всадник слетел с седла, закувыркался в траве. Сразу следующий — Вадим снял того, что скакал справа. Потом только сухие, резкие хлопки. Каждая пуля находила цель. Гильзы, звякая, падали в мешочек.
Единственные допущенные промахи, по тем кого Сергей специально подранил, и подстрелил под ними лошадей. Это были будущие языки.
Сами же степняки, то, что творится что-то неладное, поняли не сразу. Они скакали, размахивая саблями, и видели, как их товарищи падают один за другим — без видимой причины, без стрел, без сближения. Просто грохот — и человек в седле обмякает. Когда сообразили, осталось их всего с десяток. Лошади, потерявшие всадников, метались по балке, сталкивались, ржали.
— Не стрелять! — рявкнул Сергей.
Витязи опустили карабины. Сергей смотрел на уцелевших — те, нахлёстывая коней, уносились прочь, не разбирая дороги. Он мог добить всех. Мог, но не стал. Пусть те, кто выжил, расскажут своим сородичам в подробностях, что здесь случилось. Расскажут про свой страх. Это заразно.
Убрав мешочек с гильзами, он дождался когда к нему подведут Лену, и направил её к пленным.
Их развязали. Четверо разведчиков — раненые, избитые, в крови, но живые. Один, что постарше, с разбитым лицом, попытался встать, но ноги не держали. Двое других поднялись, хотя их шатало. Четвёртый, самый молодой, сидел на земле, прижимая к груди сломанную руку, и молчал, стиснув зубы.
Им помогли, подвели лошадей. Те, кто мог, сели сами. Кто не мог — заняли места позади товарищей. Бабкинцы отконвоировали их обратно к крепости — четверых раненых и ещё троих языков, захваченных по ходу боя.