Он не услышал, как подошла Анна. Только когда её ладонь легла ему на плечо, вздрогнул и обернулся. Она заглянула через его плечо в коробку, и глаза её округлились. Она никогда не спрашивала его о жизни там, на войне. А сам он ничего не рассказывал. Считал, что нечего. Всё как у всех, просто и буднично. Но сейчас, увидев эти блестящие кругляши, она, кажется, впервые осознала, что её муж не просто капитан-инвалид, а человек, прошедший через такое, о чём она читала только в книгах. Сергей молча закрыл коробку, и убрав обратно в шкаф, поцеловал Анну в висок.
Та кивнула, так ничего и не спросив.
А вечером, хорошенько отлежавшись, Сергей нарядился в парадный доспех и спустился вниз. На плацу уже собирался народ. Много народа. Наверное, все, за исключением дежурных на периметре и крыше. Он тоже пошёл туда, ловя на себе уважительные взгляды. На него смотрели, шептались, суровые вои кивали, прикладывая руку к груди. Да, его уважали.
На краю плаца сколотили самую настоящую трибуну — не особо большую, но основательную: коробка высотой в полтора метра и периметром шесть на четыре, с лестницами с двух сторон. Там пока никого не было, но Сергей знал, кто займёт это место. Минут через пять вышел генерал в окружении офицеров. Все в доспехах, сияющих на закатном солнце. Генерал поднялся на трибуну, остальные встали рядом. Он поднял руку. Гул голосов стих.
— Слушай меня, гарнизон, — произнёс он негромко, но в вечерней тишине было слышно каждое слово. — Не так давно вы сделали то, чего никто от вас не ждал. Даже я не ждал. Пять тысяч сабель. И вы не просто выстояли. Вы их сломали. И я хочу, чтобы каждый, кто был тогда в строю, запомнил этот день.
Он повернулся к Петрову и коротко кивнул. Тот, тяжело ступая, подошёл, держа в руках ларец с наградами.
— Сначала — те, кто держал каре, — продолжил Максимов. — Щитоносцы, копейщики, пищальщики, барабанщики. Все, кто был внутри.
Он сделал шаг вперёд и обратился уже не ко всему строю, а прямо к разношёрстной группе бойцов, сбившихся у левого фланга.
— Вы стояли, когда земля горела. Вы не разорвали строй, когда лава пошла на таран. Ваши товарищи падали — вы поднимали их щиты. Ваши братья истекали кровью — вы тащили их в центр и продолжали бой. Вы были стеной, о которую разбился враг. И пока эта крепость стоит, ваши имена будут помнить.
Он повысил голос:
— Я, князь Пётр, командующий гарнизоном Новороссийской крепости, приказываю: каждому бойцу каре выдать знак отличия за стойкость. Полковник, вручай.
Петров подошёл к первому ряду и каждому молча вкладывал желтоватый кружок в ладонь, задерживая руку на мгновение дольше, чем нужно. Когда он закончил, барабанщики ударили короткую дробь.
Генерал заговорил снова. Он повернулся к правому флангу, где стояла дружина Бабки — два с небольшим десятка воинов, закованных в трофейную сталь.
— А теперь — те, кто ударил с фланга, — произнёс он, и голос его зазвенел по-новому, без торжественной медлительности, а жёстко, почти по-боевому. — Без вас, без вашей храбрости, не было бы победы. Вы не просто дрались. Вы рвали врага. Вы шли в самое пекло и выходили оттуда живыми. Я горд стоять с вами в одном строю. Полковник Петров, — он коротко кивнул, — вручить славным воинам знаки отличия.
И снова Петров, тяжело ступая, спустился с трибуны. Он открыл ларец, и в свете закатного солнца блеснули бронзовые пряжки с серебряными волчьими мордами и гравировкой «За ярость». Первым стоял сам Бабка. Полковник подошёл к нему, вложил пряжку в ладонь — широкую, как лопата, — и задержал руку на мгновение дольше. Бабка ничего не сказал. Только посмотрел на пряжку, потом на генерала, потом коротко, скупо кивнул.
Остальные дружинники стояли за ним, и каждый, когда подходил Петров, брал пряжку в руки как святыню. Бережно. С трепетом. Кто-то, принимая, склонял голову, кто-то благодарил, кто-то сразу принимался разглядывать волчью морду.
Когда последняя пряжка нашла своего владельца, барабанщики снова ударили короткую дробь. А когда она стихла, генерал повернулся к Сергею и, обведя взглядом притихший строй, заговорил.
— Воевода, — произнёс он, и это обращение, принятое в здешнем мире, от него прозвучало странно. — Ты вышел один против целого войска. Ты сразил их лучшего воина и не дрогнул. Ты повёл людей в бой и вернул их живыми. Ты был первым, кого увидел враг, и последним, кого он запомнил. Без тебя эта победа не состоялась бы. И я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сделал, — это не просто храбрость. Это честь.
Он сделал паузу и кивнул Петрову. Тот, уже знавший, что делать, шагнул вперёд и раскрыл ларец. Внутри, на тёмном бархате, лежал орден — тяжёлый, золотой, с изображением девятиэтажки, вознёсшейся над обрывом, и двух скрещённых мечей под ней. По окружности шла надпись — всего два слова, но такие, что у Сергея на мгновение перехватило дыхание: «БЕЛАЯ БАШНЯ».