Они чеканили шаг за спинами варягов — ровные шеренги, сомкнутые щиты, мерный ритм. Пушки работали и по ним, ядра и картечь вырывали целые ряды, но казалось — без толку. Павших заменяли новые, строй смыкался, и «черепаха» продолжала движение. Сергей смотрел на это и чувствовал, ничего не меняется. Они всё равно прут. Сколько бы он ни убил — прут. И конца этому не видно.
Поймав сухой щелчок затвора, он понял, что надо перезаряжать. Сунул руку в карман — пальцы нащупали всего три патрона. Нет, пусть будет НЗ, всё равно толку немного. Он повесил карабин за спину, проверил цилиндрики на наручах. Если порох не отсырел, если пьезоэлементы не подведут — это будет последний шанс. Два выстрела. Дробь и пуля.
Быстро сбежав по лестнице, он спрыгнул на утоптанную землю внутреннего двора и побежал к каре. Следом, гремя доспехами, возникли Цой и Вадим. Остальные пока оставались на стене, прикрывая тех у кого еще оставались патроны. Сергей не понимал, что задумали бабкинцы, но сидеть тупо прячась от стрел, не имея возможности сделать хоть что-то, он не мог. А тут вроде какое-то действие.
Каре уже стояло — человек сорок за сомкнутыми щитами. Бабка, в своём лохматом волчьем шлеме, прохаживался перед строем, выкрикивая команды. Увидев Сергея, он коротко кивнул — мол, вовремя. Сергей встал в строй, плечом к плечу с каким-то дружинником, чьё лицо было скрыто забралом. Цой и Вадим заняли места справа.
Рявкнули пушки.
Барабан забил чаще. Каре дрогнуло и двинулось вперёд. И Сергей, сжимая меч в одной руке и щит в другой, пошел вместе со всеми.
Снова грохнуло. Разорвались петарды, что-то ещё, и одновременно с разрывами открылись ворота. Тяжёлые створки, обитые железом, разошлись в стороны, и в проём хлынула первая партия «пришельцев» — варяги, и несколько всадников, успевших проскочить. Они ворвались внутрь с рёвом, предвкушая резню, но тут же напоролись на каре.
Щиты сомкнулись, копья ударили, и строй, рассекая варягов надвое, двинулся вперёд. Те, словно вода, обтекали каре кругом, пытаясь прорваться в глубину двора, но каре, подчиняясь барабану, уже подошло к воротам, «запечатывая» их. Щиты встали стеной, перекрывая проход, и те, кто не успел проскочить, остались снаружи, а те, кто проскочил, тут же попали под удар. Конники дружины Мстислава и Владимира налетели на них с флангов, врубились в толпу и, произведя короткую, но кровавую работу, отскочили назад. Грохнуло — это пищальники, стоявшие во втором ряду, дали залп. Варяги, которых видел Сергей, полегли. Несколько мгновений — и всё. Только трупы на утоптанной земле.
— Назад! — рявкнул Бабка.
Барабан забил дробь, и каре, словно пробка, отошло от ворот, открывая проход. Враги, бесновавшиеся снаружи, рванулись внутрь — новая партия, ещё несколько десятков. Снова команда, снова барабан, и снова пробка встала на место, отсекая их от основных сил. Конники, грохнуло — и всё повторилось.
Сергей воспринимал происходящее как сквозь искажающую призму. Грохот, крики, мелькание тел — всё слилось в один сплошной, пульсирующий шум. Он держал ростовой щит и со всех сил не давал пропихнуть втыкаемое варягами железо внутрь каре. Мечи, топоры, наконечники копий — всё это скрежетало по пластику, по металлической оковке, и каждый удар отдавался в руке болью. Слева и справа, плечом к плечу, стояли Цой и Вадим. Они молчали, только тяжело дышали, и их щиты тоже принимали удары.
Где-то позади, перекрывая шум, выкрикивал команды Дронов. Его голос, усиленный многолетней привычкой командовать батареей, пробивался даже сквозь этот ад. Команды подхватывал Бабка, и они заставляли каре гулять туда-сюда: открыть — закрыть, открыть — закрыть. С каждым открытием «пробки» количество врага уменьшалось на несколько десятков. Конники работали, как мясники, пищальники били в упор, и двор постепенно превращался в бойню.
Сергей, толкая щит вперёд, вдруг поймал себя на мысли, что это напоминает конвейер. Страшный, кровавый, но конвейер. Варяги, римляне — они все шли в эту мясорубку, и никто не мог остановиться. А каре работало. Как часы. Как машина. И он был частью этой машины.
Такая тактика показывала себя на ура, и продолжаться это могло долго — ровно до тех пор, пока хватало пороха и пока враг не сообразил, в чём дело. Но тут случился ещё один прорыв. Там, где пролом был кое-как залатан, римляне, воспользовавшись суматохой, навалились всей массой и проломили заплатку. В брешь хлынула толпа — на этот раз в основном скутаты, тяжёлая пехота, организованная и злая.