Василевс сидел в тесной комнате на втором этаже. Здесь не было ни мозаик, ни золотых светильников, ни трона. Только грубо сколоченный стол, три табурета, походная лампада и деревянное распятие на стене — единственное, что напоминало о прежнем величии. Окно выходило на море, и сквозь щели в ставнях пробивались смешанные с чёрным дымом пожарищ, лучи солнца. Он сидел на табурете, сгорбившись, и смотрел на свои руки.
Когда послы вошли, он не поднял головы. Толстяк, худой и высокий старик остановились у двери, не решаясь заговорить первыми. Паракимомен, стоявший у стены, кивнул им — мол, говорите. И толстяк, запинаясь, пересказал требования.
Василевс медленно выпрямился. Лицо его, осунувшееся и серое, абсолютно ничего не выражало, сказывались годы тренировок.
— Он хочет, чтобы я пришёл на его корабль, — произнёс он хрипло. — Чтобы я, помазанник Божий, стоял среди врагов, которые сожгли мой флот и разрушили мой город. Чтобы я склонил голову перед варваром и назвал его равным, так?
Ему никто не ответил, и василевс, криво усмехнувшись, сам ответил на свой вопрос.
— Именно так.
Ведь где-то там, на этих волнах, только что умерла его гордость, а вера в то, что Бог на его стороне, рухнула вместе со стенами дворца.
— Я сделаю это, — произнёс он, не оборачиваясь.
Паракимомен ахнул, он впервые за весь вечер поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на облегчение — но тут же исчезло, сменившись привычной маской верноподданного.
— Только я не унижусь, — продолжил василевс. — Я не пойду к ним как проситель, а как тот, кто согласился на мир, ради своих подданных.
— Готовьте лодку, — приказал он. — И разыщите патриарха. Если уж этот брак неизбежен, пусть хотя бы обставят его как подобает, не хватало ещё, чтобы мою племянницу венчали без благословения.
Он замолчал, обвёл взглядом свиту и добавил тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все:
— А потом я найду способ. Клянусь. И отомщу так, что они пожалеют, что не убили меня сегодня.
Ожидание — всегда тяжко, а на палубе «Варяга» время тянулось особенно медленно.
Песочные часы перевернули уже пять раз, прежде чем наконец вернулись послы. Та же галера, те же гребцы, те же трое.
— Как минимум их не убили, — буркнул Колян, стоя у борта рядом с Сергеем.
То, что василевс грешит умерщвлением приносящих дурные вести гонцов, знали все. И тот факт, что эта троица жива, заранее настраивал на определённый оптимизм.
И точно. Едва они поднялись на борт, как старик выдал дрогнувшим голосом:
— Василевс согласен.
Сергей поднял бровь. Он ждал чего угодно — отказа, новых уловок, попытки затянуть время. Но согласия — такого быстрого, почти безропотного — не ожидал. И это настораживало.
— Он согласен прибыть на борт, — продолжил старик. — Согласен благословить брак своей племянницы. Обряд проведёт патриарх, он уже готовится. Но василевс просил передать: он делает это ради своего народа. Ради того, чтобы остановить кровопролитие. И ещё он просил передать… — толстяк запнулся, — что если ты, воевода, ещё раз посмеешь угрожать ему, он найдёт способ ответить.
Сергей выслушал, не перебивая. Потом прищурился и спросил в лоб, без всяких церемоний:
— А что с моими людьми? Где они?
Послы переглянулись. Старик отвёл глаза. Толстяк побледнел и начал божиться — быстро, сбивчиво, прижимая руки к груди:
— Мы не знаем, воевода! Клянёмся Господом! У нас их нет. Если их кто и похитил, то это кочевники. Бугатыр. Мы здесь ни при чём! Василевс не отдавал такого приказа. Мы ничего не знаем!
Худой закивал, подтверждая. Сергей смотрел на них и думал: врут. Или не врут, но выгораживают себя. В любом случае, правды от них не добиться.
Несмотря на это, Сергей понял: вот он, момент. Либо сейчас, либо никогда. Послы стояли перед ним, в страхе ожидая ответа. Они боялись, что он взорвётся, и тогда конец. Но Сергей удивил их, он выпрямился, прижал руку к груди и чуть поклонился.
— Угрожать самому василевсу? — произнёс он, и голос его прозвучал почти обиженно. — И в мыслях не было! Как можно!
Послы переглянулись. Толстяк открыл рот, но ничего не сказал. Старик нахмурился.
— Да, у нас есть некоторые разногласия, — продолжал Сергей, всё так же прижимая руку к груди, — но мы решим их вместе. Мы посланы василевсу в помощь! Просто те, кто должен был донести это до него, всё переврали. От этого и все недопонимания.
Он распрямился, обвёл послов взглядом и заговорил громче, чётче, словно сам верил в то, что говорил: