Лучшего не сказали. И, добравшись до леса, принялись окапываться.
Работали при свете луны, которая то выглядывала из-за облаков, то пряталась, погружая опушку в темноту. Топоры стучали с разных сторон, рубили всё что подходило: молодой дуб, ольху, берёзу. Деревья валили вершинами к полю, не обрубая сучьев. Те, кто был крепче, подхватывали стволы за комли и волокли их к засеке.
Кто-то связывал крест-накрест жерди, стягивая их верёвками и лыком. Получалось криво. Но никто не смотрел на красоту. Главная задача — чтобы нельзя было проскочить с ходу. Впереди, перед поваленными деревьями, рыли ямы. Копали заступами и теми же топорами, от того что специального шанцевого инструмента в войске не было. В ямы вбивали заострённые колья, сверху настилали ветки и присыпали травой.
Бабка обходил людей, подгонял, то и дело сам хватаясь за топор. Сергей, хромая, переходил от одной группы к другой. Грудь болела, но терпимо. Он уже не думал о себе. Смотрел, как растёт засека.
Пушки устанавливали в глубине, шагах в пятидесяти от завала. Для каждой выбрали ровную площадку, подложили под лафеты плахи, чтобы не вязли в лесной подстилке. Вокруг орудий сооружали нечто вроде заборчиков: вбивали в землю толстые колья, между ними заплетали гибкие ивовые прутья. Выглядело всё грубо, наспех, но вполне надёжно.
Тут же, у пушек, складывали зарядные ящики и накрывали их еловыми ветками. Пушкари работали споро. Каждый знал своё место. Раненых и освобожденных пленников отвели дальше, в чащу, туда, где уже развели небольшой костерок — дым от него поднимался, стекал между деревьями, не выдавая позицию.
Артём с конными занял правый край леса. Лошадей завели поглубже, и пока всадники, оставив коней, помогали валить лес, привязали к деревьям.
Расчёты пополнили за счёт бабкинцев. Тех, кто поздоровее и посообразительнее, поставили подавальщиками и заряжающими. Наводку оставили опытным, тем кого Дронов готовил как «универсальных солдат».
Сергей сам встал к крайней казнозарядной пушке. Лафет уже выровняли, ствол смотрел в поле. Небо на востоке светлело, но луг перед лесом ещё тонул в сером полумраке.
Он думал о минах, точнее жалел что их нет. На кораблях их не держали, вроде как незачем.
Подошёл Артём. Сел прямо на землю, достал кисет, скрутил самокрутку, закурил. Сергей тоже набил трубку. подумав как же всё-таки табак облегчает жизнь. Пусть и не надолго.
— Как думаешь, отобьёмся? — спросил Артём, глядя в поле.
Сергей пожал плечами.
— Должны. Они на лошадях, а это, сам понимаешь, та ещё история. Половина разбежится, половина в засеку не полезет. Пока спешатся, пока через завалы… — он затянулся. — Потери, конечно, будут, и немалые, но если получится грохнуть кагана, а ещё лучше взять живым, историю со сбором орды можно считать законченной.
Он выпустил дым.
— А после Белгород обустроим, Змеиный заселим. И, считай, полдела сделано.
Артём хмыкнул.
— «Полдела»… Скажешь тоже.
— А что? Закрепимся, подтянем снабжение. Настроим производств всяких, и через год ты не узнаешь эти края.
Артём не ответил, так далеко он не загадывал, не любил.
Докурил, отбросил окурок в траву, поднялся.
— Ладно. Пойду к своим.
Сергей кивнул. Артём ушёл, а он остался у пушки, прислушиваясь к лесу и разглядывая пока еще пустое поле.
Глава 21
Солома
Прошёл ещё час. Восток уже совсем просветлел, все молча ждали атаки, тишину нарушали только изредка всхрапывающие кони.
Заняв возвышенность у пушки, Владимир смотрел в бинокль и наконец выкрикнул тревожно:
— Идут!
Тут же сорвался с места, подскочил к Сергею. Сунул бинокль ему в руки, с таким видом будто отдавал последнее.
— Гляди.
Сергей поднёс оптику к глазам, и сразу же увидел всадников.
Их было гораздо больше, чем он надеялся, а впереди, на острие, двигались те, кто ему совсем не понравился.
Это была гвардия кагана.
Рослые и поджарые кони, с коротко стриженными гривами. Всадники все как один в добротных кольчугах, у многих поверх богатые пластинчатые нагрудники. Шлемы с высокими навершиями, у некоторых с серебряными насечками. Щиты у всех круглые, окованные железом. У каждого за спиной лук, на поясе сабля, к седлу приторочено короткое копье.
В самом центре клина, на вороном жеребце, ехал каган.
Невысокий и крепкий, в седле он держался так, будто из него и вырос. Одет был отлично от остальных. Длинный кафтан тёмно-синего цвета поверх кольчуги, с круглой бляхой на груди. На бляхе выбитый барс. Шлем он носил без навершия, но с бармицей, закрывавшей шею и плечи. Как и у всех, на поясе кривая сабля в ножнах, отделанных серебром. Конь под ним шел так ровно, будто и не конь вовсе, а мотоцикл.