Над полем битвы загудели барабаны, обозначая переход в новую фазу, в которой Сергей уже не участвовал.
Он видел как конники Владимира втянулись вглубь орды, а пехота двинулась следом. Печенеги упирались, но их уже не было как единого целого. Были отдельные кучки, отдельные всадники, каждый сам за себя.
Сергей мог бы взять коня и броситься в рубку. Но отбитая грудина не дала бы махать мечом. Правая рука ещё слушалась, но на замахе всё обрывалось болью, как будто в рёбра втыкался кол. Да и здесь, у пушек, где лежали последние бережённые заряды, толку от него могло быть больше.
Он смотрел, как работает пехота.
Каре шло, не разрываясь. Щитоносцы держали плотный край, алебардисты выкашивали всё, что лезло под щиты. В центре, прикрытые, перезаряжались пищальники и мушкетёры. Они давали залп раз в полторы-две минуты, и после каждого степняки судорожно отваливались от каре. Потерь у пехоты почти не было. Зато перед ней уже рос вал из тел.
Конница разошлась дальше. Всадники Владимира врубались в самую гущу, резали и топтали. Строй противника давно сломался, теперь добивали разрозненные группы.
Элита — гвардия кагана — попыталась уйти. Сергей увидел, как плотный отряд из нескольких десятков всадников рванулся в сторону, но наткнулись на гусар Артёма, которые как раз разворачивались в том месте. Гусар было меньше, поэтому гвардия когана не отвернула, но не учла наличия у Артемовцев огнестрела.
Передние ссадили лошадей, и отстрелявшись, свели преимущество степняков на нет. Завязалась короткая схватка. Печенеги рубились отчаянно, но против гусар шансов у них не было.
Сергей видел, как Артём сначала выбил из седла, а потом и вовсе спеленал всадника тёмно-синем кафтане.
Дальнейшее иначе как разгромом охарактеризовать было нельзя. Печенеги уже не думали о сопротивлении — только о том, как спастись. Они рассыпались, бежали в степь, бросая раненых, бросая оружие, бросая всё. Их не преследовали. Да и ушло не так уж много. Тысяча, может, чуть меньше. Основное полегло у засеки и потом, столкнувшись с каре и конницей.
Гвардия кагана кончилась почти вся. В плен взяли самого кагана и пару человек из его ближников. Остальных добивали на месте.
Сергей сидел на лафете, курил трубку. Грудь болела, но после «разминки», было относительно терпимо. Он смотрел на усеянное телами поле, и думал, что это чудо, что так всё закончилось. Грязно, кроваво, не по науке, но все ж таки вышло. Засека, ямы, пушки, каре — всё сработало. И даже огонь, который притащили степняки, обернулся против них же. Повезло.
Сергей затянулся, выпустил дым. Мысли скакали. Отвлекаясь от пережитого, он представлял, как отстроят Белгород уже по-настоящему. Потом Змеиный до ума доведут, сделают из него настоящую крепость, равных которой не будет в этом мире. Вспомнил про оставленных у болгарского селения дровосеках.
Докурив, он покряхтел, поднимаясь, прихватил с лафета плащ, отряхнул его, как будто пыль можно было стряхнуть, и побрёл вдоль орудий.
Два стальных ствола пошли на вздутие. Слава богу, не взорвались. Иначе быть бы беде — слишком кучно всё стояло. Но обошлось.
Расчёты уже привели пушки в порядок. Потерь не было, за исключением двоих легко раненых. Один, тот что поймал плечом стрелу, второй тоже со стрелой, но в ноге, оба уже перемотанные.
Пушкари вопросительно смотрели на него. Сергей не сразу понял, что им нужно, потом дошло. Они хотят трофеи.
— Давайте, — хрипнул он. — Только далеко не отходите. Мало ли что…
Про мало ли, сказал скорее по привычке. Он и сам не верил, что теперь может что-то случиться. Поле лежало перед ними, как выпотрошенный зверь: мёртвое и дымящееся.
Пушкари расцвели улыбками, задвигались, похватали мешки, и вприпрыжку «поскакали» туда, где уже копошились другие, выворачивая заначки мёртвых и снимая с них броню и оружие. Раненые заковыляли следом, почти не отставая.
Сергей же провел осмотр зарядных ящиков, и насчитал всего семнадцать зарядов. Немного, особенно по меркам последних дней, но и бить-то особо некого. До Белгорода рукой подать, а там, глядишь, и домой.
Подъехал Артём. Спешился, снял шлем. Волосы его слиплись от пота, на лбу алела полоса от кожаного подшлемника. Лицо раскраснелось, глаза блестели, и весь он был как начищенный самовар — разгорячённый, довольный, едва ли не светящийся.
Молча плюхнулся на зарядный ящик рядом с Сергеем, вытянул ноги, достал кисет. Скрутил самокрутку, прикурил, затянулся, выпустил дым и заговорил:
— Ну, считай, отскочили. У меня трое убитыми, десяток поцарапанных, и то половина уже в строй рвутся. Сам не понимаю как так отделались, словно заколдованные, ей богу!