– Дворяне тоже татями бывают. – Князь-кесарь прихлебнул из ковша, усмешливо разглядывая поручика. – Но проверить надо, верно ль, что отроковица – пропавшая княжна. Её привезли сюда, в телеге лежит. Вот я и подумал, кому как не тебе опознать – она иль не она.
– Где та телега?! – вскричал Автоном Львович. – Неужто я родной племянницы не спознаю! Много ль у меня и родных-то? Лишь сынок да она! Вели, чтоб меня скорей к телеге отвели!
– Отрадно видеть, когда в подчинённых с суровостью к врагам уживается родственное мягкодушие. – Сказано было вроде всерьёз, хотя кто его, сатану старого, разберёт. – Сам тебя отведу. Дело редкое, небывалое.
Они вышли через чёрную дверь на задний двор. Там, возле караульных, стояла телега.
Зеркалов к ней так и бросился. Откинул звериную шкуру, впился глазами в белое детское личико с сомкнутыми, чуть подрагивающими ресничками.
– Василисушка! Племяшенька моя! Сыскалась!
И рукой по глазам, будто слезу смахивает. Сзади князь-кесарь потрепал по плечу.
– Ну то-то. Что сия девчонка – княжна Милославская, уже без тебя установили. Скажу по правде: был ты у меня в подозрении. Не извёл ли племянницу ради наследства? Соврал бы сейчас, тут тебе и конец.
Автоном замахал руками, словно услыхал невообразимое. Губы искривил, захлопал глазами, как положено тяжко обиженному.
– Фё… Фёдор Юрьич! Да я… Да она…
– Молчи. Знаю я вас, бесов. И голова с плеч у тебя полетела бы не за племянницу – за то, что мне посмел набрехать. Запомни это.
Не раз за долгую жизнь проходил Автоном по самому краешку бездны, но, пожалуй, никогда ещё она не разверзалась под его ногами в столь гибельной близости. Хотел ведь отпереться от подброшенки. Чутьё спасло. И ещё воспоминание об усмешливом взгляде начальника.
В письменной каморе князь-кесарь сказал жёстко, но уже без ехидства:
– Не получишь ты имения, Автоном. И впредь ни о чём подобном не проси. За нашу службу богатых наград не жди. Хочешь богатства, ступай в коммерцию. А состоишь при мне – помни моё правило: у кого сила, тому мошна во вред. От богатства государеву слуге одна слабость. И ещё заруби себе на носу: мне служить – честным быть. Не то поди на другую службу, у нас воровать везде привольно.
– Эх, твоя милость, – не дерзко, но с достоинством укорил поручик. – Почти полста лет на свете живу, и в ближних стольниках хаживал, и в воеводах. Умом Бог не обидел, сноровкой тоже, а животишек не нажил. Хотел бы воровать, в золоте бы ходил. Коли нашлась Василисушка, то мне в радость. Не нужно мне её сиротского владения. А прошу я твою княжескую милость вот о чём. Как я есть у отроковицы единственный родственник, дозволь мне её опекать, пока не вырастет и замуж не выйдет. Оно и по закону так надлежало бы. Ей-богу, сам в Сагдееве поселюсь, чтоб рядом с Василисушкой быть!
Сказал – и замер. Ну-ка, что Ромодановский?
Князь-кесарь проницательно прищурился, ухмыльнулся краем рта.
– Ладно, попользуйся. Только гляди, не лихоимствуй, не разори девку. Проверять буду. И ещё. – Фёдор Юрьевич погрозил пальцем. – Коли она помрёт, сельцо пойдёт в казну. Так что обихаживай сироту честно, в наследники не меть.
– Грех тебе, батюшка! Ведь родная кровь!
По нахмуренному лицу начальника было понятно, что думает он уже о другом. Ответ прозвучал рассеянно:
– То-то, что кровь. Знай, какую кровь лить, а какую нет. Ступай,ступай.
Упруго поклонившись, Автоном Львович сбежал по крыльцу, как на крыльях слетел.
Что имение не досталось – пустяк. Главное, ничто теперь не помешает искать золото и Девятный Спас. Хвала Тебе, Господи! Совершилось!
Василиса проснулась майским утром, когда небо, долгие полгода хранившее сонное молчанье, грянуло первой грозой, заливистой, весёлой и нисколько не грозной. Легкомысленные весенние тучки, будто вспугнутые утята, заполоскали крылышками по голубому пруду. Небо треснуло вдоль, озарилось праздничными фаерверкными вспышками, по земле звонко прокатился дождик, и сразу же закоро-мыслилась семицветная радуга. Княжна очнулась легко, как после обычного сна.
Рядом с кроватью сидел Петруша. Он показался Василиске осунувшимся. Наверно, плохо спал после вчерашнего. Обидел свою Хлою, теперь кается. Пришёл пораньше, прощенья просить. Словами, конечно, не выскажет, но ей довольно и взгляда. Корить его Василиска и не думала.
– Что, кобыла-то, родила уже? – спросила она.
На Пете был новый кафтанчик, со шнурами. Нарядный. Должно быть, дядя вчера из Москвы привёз. Не рассказав про кобылу, Петруша встал и молча вышел.
Кости отчего-то ломило, не было сил подняться. Девочка шевельнулась, застонала.
В спаленку вбежал дядя. Он, в отличие от Пети, выспался на славу – свежий, бодрый, с подкрученными усами.
– Вот радость! Как ты, девонька? Помнишь ли, что было?
Наклонился, взял за руки и пытливо всмотрелся ей в лицо своими чёрными глазами.
Василиска вспомнила ужасный сон: «Так вот почему нет сил ни единым членом пошевелить».
– Ой, мне приснился твой карлик! Будто он меня хотел в лес увезти и зарезать!
Но дядя не дослушал, погладил девочку по голове.
– Бедная ты, бедная. Не сон это был. Яха взбесился, напал на тебя. Ничего, больше ты его не увидишь. Я его, собаку бешеную, вот этой рукой порешил.
Антоном Львович показал свою крепкую десницу, сжатую в кулак.
– Не сон? – ахнула княжна. Насупила брови, пытаясь разобраться в череде смутных видений, что замелькали перед её глазами. – Выходит, Илья мне тоже не приснился?
– Какой такой Илья?
Дядя так и впился в неё взглядом. Но Василиска помнила, что про Илью рассказывать нельзя – это меж ними двоими тайна.
– Илья-пророк, – ясно улыбнулась она. – Который громы мечет.
– Это из-за грозы.
Огоньки в дядиных глазах приугасли.
Василиска же рывком села в кровати, забыв о ломоте. Память оттаивала, из неё выныривали картины, одна невероятней другой. Тряска в несущейся телеге. Оскаленный рот страшного Яхи. Всадник на маленьком коне. Образок Димитрия Солунского в лунном луче. Потом… Что было потом?
Нет, не вспомнить. А Илья, наверно, всё-таки приснился. Будто чешет ей гребнем волосы, и от этого по всему телу покой, теплота и приятствие… Она откинулась на подушку. Закружилась голова.
– Сколько ж я проспала? Долго, да? Целый день? Иль больше?
Автоном Львович вздохнул.
– Ах ты, деточка моя страдальная… Будем теперь вместе жить. Главное, в себя пришла. Лекаря-немчина к тебе выпишу. Поправишься, здоровей прежнего будешь. – Он перекрестился и с чувством воскликнул. – Господь к сиротам милостив!
Часть третья
Дважды да дважды восемь
Глава 1
У князь-кесаря
Сей князь был характеру партикулярного: собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по все дни; но его величеству верной так был, что никто другой.
Миновало ещё девять лет. Счёт времени в России теперь вёлся по-европейски – от рождества Христова и от второго зимнего месяца. Прежнюю хронологию блюли лишь ревнители старой веры.
По-новому год получался 1708-й, по-старинному 7216-ый. Хоть так считай, хоть этак, – выходило две восьмёрки. То есть, согласно прозрению покойного отца Викентия, нынешнее лето сулило потомкам Филарета сугубую опасность.
Обстоятельства, в самом деле, складывались для Романовых такие, что горше некуда. Многие в Европе и в России были уверены, что Пётр досиживает на царстве последние месяцы, а то и недели.
От западного порубежья, с той же стороны, что и век назад, на Россию надвигалась чёрная гроза. Но в Смутную эпоху, закончившуюся, когда новой династии была ниспослана чудотворная Икона, государственное неустройство возникло из-за череды гибельных неурожаев, бунтов, чужеземных происков. Ныне же вся вина лежала на помазаннике Божьем. Он сам накликал на Русь погибель, от которой, казалось, не было спасения. В то грозное лето, едва не ставшее для российского государства последним, ни один человек, даже из самых верных царевых конфиданов, не поверил бы, что потомки будут называть Петра «великим» и «Отцом отечества».