Дмитрий удивлённо посмотрел на товарища – не шутит ли. Сам он тоже побывал в разных странах – в Крыму, в Валахии, в Польше, у ногаев, и не показалось ему, что там лучше. Вот уж воистину, кому арбуз, а кому свиной хрящик.
– Так и попал в Иностранный полуприказ Преображёнки. Он тогда звался по-другому: Внешнесведывательная служба. Просился я в Париж, либо в Венецию, на худой конец в Вену, но выпало мне ехать в Стекольну, по-шведски – Стокгольм. Затосковал я там вначале. Город бедный, серый. И дело мне поручили скучное: считать военные корабли – о скольких мачтах-пушках, да какие в порту стоят, а какие куда поплыли, да какие крепкого строения, а какие ветхи. Раз в месяц о том грамотку отсылал в Гаагу, где другой человечек сидел, якобы купец датской. Жалованье было скудноватое. Если б не шведские фру да фрекепы, засох бы я там.
– Кто-кто?
– Бабы с девками. Они там хороши. – Алёшка подумал и добавил. – Они везде хороши. Не видал я страны, чтоб девки плохи были. Вот мужики – другое дело…
– Ты рассказывай про службу, а то вон уж купола видно.
Из-за поворота реки, в самом деле, показались золотые верхушки Новоспасских храмов. Алёша заговорил быстрее.
– Потом началась война, и я понял, зачем в Стекольну посажен… Потом ещё много чего было. И в Париже побывал, и в Вене, и в Венеции. Где только нелёгкая не носила…
– А Попов ты почему?
Алексей хитро подмигнул.
– У нас на государевой службе как? Коли не православный – уже не свой. Зато ежели кто из чужеземных в русскую веру перейти захочет, проси, что хочешь. Мне, сам понимаешь, веру поменять не трудно было. Сначала, как водится, покобенился, но дал себя уговорить. За это был зачислен сержантом по лейб-гвардии Преображенскому полку и пожалован деревенькой в тридцать дворов. Деревеньку я продал, недосуг с овсами да курями возиться, деньжонки в кумпанство банкирское пристроил, там каждый рупь в год до четырёх алтынов приносит. Имя взял «Алексей» – понравилось оно мне. – Он хохотнул. – Из «Виченцо» отлично вышел Викентьевич, как мне и по тяте-покойнику положено. И фамилью тоже взял в память батюшки -«Попов». Ныне же, гляди, я гвардии прапорщик. Важно!
– Невелика птица. Мне вон тоже сказано быть прапорщиком.
– Сравнил! Ты армейский, вам цена за пучок полушка, а я Преображенского полка. Это поболе, чем в армии капитан. Из гвардии прапорщиков, бывает, сразу в окружные воеводы жалуют, а то и в нарочитые царёвы посланники!
Видно было, что Алёша, хоть и переменил имя и ремесло, но хвастать не разучился.
«Что за странная у нас дружба, – подумал Дмитрий. – За двадцать почти что лет всего один день вместе побыли, и уж не юнаки оба, а будто не расставались». Чем больше смотрел он на оживленное лицо старинного приятеля, тем больше распознавал в нём прежнего Лёшку-блошку, верного друга, отчаянного враля и неистощимого выдумщика.
– Ты, поди, женился там у себя на какой-нибудь Мотре, либо Наталке да наплодил хохлят? – толкнул Дмитрия в бок Попов (надо было привыкать к этому новому имени).
– В Сечи не дозволяется. На то клятву даём. А ты?
Алёша обхватил его за плечо и зашептал:
– Нет пока. И не думал, что когда-либо оженюсь. Но в недавнее время повстречал некую несравненную деву и погиб! Пал, сражён Купидовой стрелой! Много всяких повидал по разным странам, но таких не попадалось, и не чаял, что бывают! Венус, Диана и Минерва – всё в едином лике!
Лицо у него будто осветилось, голубые глаза мечтательно обратились к небу.
Стало Дмитрию за друга радостно, а за себя немного горько. Сам-то он девы, какой мог бы отдать своё горячее сердце, так и не встретил. Теперь уж, верно, и не повстречает. Не судьба. Всё степные шляхи топтал да саблей махал, а ныне поздно – тридцать годков.
– Кто такая?
– Господина гехаймрата, временного моего начальника дочерь. Оно, конечно, не по Сеньке шапка. Такого ль ей жениха надо? Любой богач, княжеский сын за счастие почтёт… Ну да ничего, Амор и не такие твердыни брал! – тряхнул головой Алёша и стал подвязывать ногу. – К берегу греби! Нечего нам в виду монастыря от синих кафтанов вылезать.
Новоспасская колокольня стояла не впритык к храму, а на некоем отдалении, ближе к братским палатам – хорошему белокаменному зданию в три жилья, где располагались иноческие кельи. Монастырь был богатый, почтенный, издревле заступник перед Богом за Романовых, когда те еще хаживали в простых боярах. Тем странней показалось Никитину, что сия обласканная царями обитель оказалась пристанищем для государевых врагов. Или же это сам государь оказался супротивником праотеческих святынь? Правдой было и то, что при Петре, не как при его старшем брате, отце или деде, Новоспасский подзахудал без августейшего призрения, пооскудел. В звоннице сиротливо висел один-единственный великий колокол, все средние и мелкие пошли в переплавку. Пожалуй, не с чего было братии сердечно молиться Господу о государевом здравии…
У колокольни, прислоняясь спиной к двери, стоял молодой курносый монашек с цыплячьего цвета бородёнкой. лузгал семечки. Должно быть, тот самый звонарь.
– Ты молчи, я сам, – предупредил Алёша, отмахивая по земле костылями.
– Спасай Христос, братка. К Фролу мы. Чего вылупился? Не всё стрельцам одним за правду стоять. Нам, солдатам, Петруха, черт табашный, тоже вот где.
– Коли ты к Фролу, должон слово знать, – осторожно сказал монах.
Попов почесал затылок.
– Слово? Так «булат», рази я не сказал?
Звонарь отворил дверь.
– Проходьте, братие. Дело святое!
Обнял одного, потом и второго.
От этого объятья Дмитрий поёжился. Этак вот и Христос с Иудой облобызался. Только кто тут Иуда? Что-то не по сердцу Никитину была новая служба.
– Я чай, мы первые? – обернулся к звонарю Алексей.
– Нет, пят-шестые.
– Как пят-шестые? Велено же было к четырём часам, а сейчас только три с половиною! Монашек засмеялся.
– Стрельцы не немцы, часов на пузе не носют. Пообедали да пришли. Да вы поднимайтеся. Как ты на одной ноге-то вскарабкаешься, болезный?
– Ништо, я обычный, – буркнул раздосадованный Алёша.
Весь искусно замысленный прожект рухнул через стрелецкую сиволапость! Ясно было сказано: с четырёх, по часовому бою, – так нет. Заговорщички! Ох, нёкультурство наше российское!
– Нате-кось.
Звонарь щедро насыпал каждому семечек. Полезли по крутой деревянной лесенке. Подниматься было высоконько.
– Что делать будем? – спросил Никитин, когда они остановились на первом пролёте перевести дух. – Их там с Фролом этим уже пятеро. Главарь, верно, каждого в лицо знает. Не уйти ль, пока не поздно?
– Поздно.
Внизу стукнула дверь, заскрипели ступени. Поднимался следующий заговорщик. Попов заглянул в квадратную дыру.
– Этого знаю! Зиновий Шкура, кому было сказано первым прийти. А и тот четырех не дождал, дурья башка. Лезем, пока не догнал!
Двинулись дальше, стараясь поменьше скрипеть. Затаиться бы где-нибудь, а только где тут спрячешься?
Площадка, на которой висел большой колокол, была открытая, бесстенная. Ещё выше, под маковку, вела приставная лестница. Там, на самой верхотуре, судя по голосам, и расположился неведомый Фрол со товарищи.
– Давай сюда!
Алексей влез в колокол, взялся за язык, втянулся повыше. Огромный медный колпак укрыл сыщика с головы до ног. Митьша взялся с другой стороны: одна рука повыше Алёшиных кулаков, другая пониже. – Тихо ты, чёрт! – шикнул Попов. – Раскачаем – загудит.
Но язык лениво поболтался туда-сюда, выправился. Мимо, пыхтя и отдуваясь, протопал неведомый казаку Шкура.
Едва вылезли наружу, пришлось снова прятаться. Снизу опять скрипели ступени, это поднимался следующий десятник.
И так три раза. То в колокол, то из колокола, то в колокол, то из колокола. Будто мыши, прячущиеся от кошки, подумал Никитин, всё больше злясь. Утешался лишь мыслью, что отечеству должно по-всякому служить, даже и поперёк сердца.