Ну, с этим всё. Далее оставалось полагаться лишь на Господню милость, богиню Фортуну и собственную голову, которая, правду сказать, удерживалась на Лешкиных плечах тонюсенькой ниткой.
Что сбежал с ассамблеи, князь-кесаря не дождавшись и не известив, уже провинность страшная. Иные и за меньшие вины от грозного наместника жизни лишались.
Ну а если окажется, что в шкатулке обычная дипломатическая переписка и гонец прибыл не из шведского лагеря, тогда ждёт гвардии прапорщика казнь лютая, неминучая.
Может, не надо к Журавлёву? Тот начальству донесёт сразу, не пожалеет.
«Тогда не буду палача дожидаться, пущусь в бега. Не впервой», – отчаянно махнул Лёшка. Накинул лейтенантов плащ. А то часовые в Преображёнке увидят окровавленный мундир, кликнут караульного начальника. Ни к чему это.
Взял шпагу в ножнах под мышку и полез на высокий берег.
Хорошо хоть до Преображенского приказа было недалече.
Глава 4
Шкатулка
Вот за ларец принялся он:
Вертит его со всех сторон
И голову свою ломает;
То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.
Сержант Журавлёв, на которого у Алёши теперь была вся надежда, своего угла на свете не имел и обыкновенно ночевал прямо в приказной избе.
Что сержант не поехал с гехаймратом в Суздаль, Попов знал, но была опасность, что, пользуясь отсутствием начальства, нужный человек загулял в кабаке (водилось за Журавлёвым это нередкое на Руси пристрастие). Однако на стук в окне шевельнулась занавеска, и низенько, будто выглядывая из-за подоконника, высунулась знакомая физиономия – собой очень не хорошая, но показавшаяся сейчас Попову прекрасней Рафаэлевой мадонны.
– Отпирай! Срочное дело!
Открыл сержант не скоро. Долго скрипел чем-то, стучал.
Наконец распахнул дверь. Был он весь узкий, несоразмерный. Руки короткие, тулово тоже, зато ноги в высоких ботфортах с широченными раструбами прямые и длинные, как у истинного журавля. И походка тоже журавлиная – важная, деревянная. Одет он был. всегда одинаково, в засаленный синий кафтан, который был чрезмерно велик, так что полы болтались намного ниже колен. А если ко всему этому прибавить небывалой кустистости усищи, закрывавшие пол-лица и скрипуче-визглявый голос, выходило страшилище, каким только ребятишек пугать.
Однако работник Журавлёв был отменный. Хоть и несуразица ходячая, и в чине самом пустяковом, но по розыскным делам числился одним из первых. Мог и выследить кого надо, и взять, и допрос учинить. А ещё он был на все руки подлинный маэстро.
Например, возникла на прошлой неделе надобность к некоей знатной персоне заглянуть в железный сундук с письмами, тайно. Ключ сей осторожный господин всегда держал при себе, в кармане. Гехаймрат, описав задачу, но имени персоны не называя, спросил своих помощников: кто возьмётся решить задачку? Журавлёв говорит: я. Управился в один день, да как ловко! Проходя мимо вельможи, выудил из кармана ключ, несколько мгновений подержал и обратно положил. Даже не взглянул на изъятое, лишь пощупал подушечками пальцев, ему хватило. Сделал слепок, и после другой кто-то, кому по службе положено, бумаги, какие надо, потихоньку из сундука изъял. Журавлёву была награда, десять рублей, и похвала от гехаймрата, который на добрые слова для подчиненных был ещё скупее, чем князь-кесарь.
– Что гехаймрат, не вернулся? – прежде всего спросил у сержанта Алексей.
Лучше было бы, конечно, рассказать обо всём начальнику – от того могла выйти заступа перед Ромодановским. Но Журавлёв проскрипел:
– Нет еще. Не поздней полудня обещался.
Это Попов и без него знал. Делать нечего, стал объяснять дело сержанту. Про то, что сам драку затеял, ни слова. Сказал, что на ассамблее у царевича видел подозрительного человека, пытался его арестовать, а тот – за шпагу и живьём не дался.
– Значит, не сумел его взять? – осуждающе качнул головой сержант.
– Не в человеке дело. Он курьер был, а при нём тайное послание. Вот в этой шкатулке с секретом. Можешь вскрыть, не разломав?
Снаружи уже рассветало, поэтому Журавлёв не стал зажигать огонь. Взял ларец, согнулся над ним, засопел.
– Хитрая вещица…
Чтоб не терять времени, Алексей у окна изучал снятые с гонца бумаги.
Пашпорт на имя риттера, сиречь дворянина, Иеронимуса фон Мюльбаха. Выдан в Бадене, тому девять лет. Патент на лейтенантское звание, ганноверский.
Подорожная от нашего генерал-квартирмейстера на следование до Москвы и обратно. Не фальшивая ли? Что-то печать размыта.
– Ну, открыл?
Сержант угрюмо смотрел на лаковую коробку.
– Боюсь сломать. Никогда такой хитрой штуки не видывал. Главное, зацепить не за что. Ни рычажка, ни скважинки. Китайская, что ли?
Прапорщик взял ларчик, рассмотрел перламутровую бабочку.
– Иапонская. Я похожую в Версале видел. Ну что, расколотим к чёрту?
Журавлёв не согласился:
– Нельзя. А вдруг письмо на воске писано? Я слыхал, такое бывает. Если чужой человек неправильно тайник открывает, всё стирается.
– Что же делать?!
Алёша в смятении оглянулся на солнце, что вот-вот выглянет из-за крыш.
– Есть один человек на Доброслободской стороне, – медленно сказал сержант. – Лучше него по всякой железной и деревянной прехитрости никого нету. Я к нему, бывает, поезживаю, для дела. Если уж и он не откроет, тогда ломать придётся.
– Посылай же скорей за ним!
– Нет, он не поедет.
Попов удивился.
– В Преображёнку позовут, а он не поедет? Такой отчаянный?
– Такой, – коротко ответил Журавлёв, погладив жёсткий ус. – На конюшне всегда двуколка запряжена, для быстрой надобности. Едем что ли?
В Добрую Слободу, что находилась по другую сторону Яузы, Преображенские добрались быстро. Час был ещё ранний, но в домах уже курились трубы, из ворот выезжали гружёные товаром телеги – на базар, стучали топоры на постройке часовни. Народ в этих местах жил трезвый, тароватый, богомольного склада, отсюда и название.
Одна изба выглядела не так, как другие. Сложенная из толстых брёвен, с необычно широкими окнами, она выходила прямо на улицу, а не располагалась в глубине двора, позадь забора. Забора при доме вообще не имелось, ворот тоже.
Верней, они были поставлены прямо посреди стены, к ним от деревянной мостовой шёл гладкий помост. Двери же нигде не усматривалось. Хочешь войти – распахивай ворота, а иначе никак. Около этого диковинного дома Журавлёв и остановил казённую двуколку.
Алёша ждал, что сержант начнёт стучать, однако тот дёрнул цепочку, что свисала сбоку от створки, высоко.
– Чтоб мальчишки не озоровали, – объяснил Журавлёв прапорщику.
Вдруг, совсем ниоткуда, раздался густой бас:
– Кто? Пошто?
Алексей вздрогнул и лишь потом заметил, что из косяка торчит жерло медной трубы.
– Я это, Журавлёв.
– Неужто поломались? – озадаченно прогудела труба.
– Нет, Илья Иваныч, я по другому делу, неотложному. Пожалуй, открой.
Сказал – и зачем-то отошёл назад, а в доме что-то звякнуло, тренькнуло, и половинка ворот сама собой стала открываться вовне. Механизм на пружине, догадался Попов. Занятно! В избу он, согласно чину, вошёл первым, щурясь и пока мало что видя со свету. Дощатый пол вровень с помостом, пахнет сеном.
– Здорово, хозяин!
В ответ раздалось негромкое, но мощное ржание. Потрясённый Алёша шарахнулся назад, но тут створка открылась окончательно, внутренность дома озарилась солнечными лучами, и гвардии прапорщик увидел перед собой здоровенного вороного коня, который глядел на гостя умными, человечьими глазами и поматывал буйной гривой. Вороной был не на привязи и не стреножен, лениво переступал копытами. Такой Букефал ежели передней ногой вдарит – вышибет на улицу вместе с остатней половиной ворот, опасливо подумал Алексей. Изба была устроена совершенно небывалым образом – поделена на верхнюю и нижнюю половины. В верхнюю, расположенную слева от входа и приподнятую от земли аршина на два, вёл наклонный вкат. Алёша с конём находились в нижней половине, где вдоль стен лежало сено. Ещё тут стояла очень ладная, резной работы тележка: кормой к помосту, оглоблями к вороному. Присмотреться – тележка была недокончена, вместо сиденья зияла дыра.