Что не врёт и глаз вправду не сомкнул, по нему было видно. Василиса хотела признаться, что она и сама не спала, но здесь кавалер воскликнул:
— Вы же не то что я — свежи и ясны, как сие летнее утро!
— Благодаря твоему бальзаму, — весело ответила она, ибо кому же будет неприятно столь лестное обхождение? — Не угодно ли попробовать? На запах он сильно противен, но зато кожа — будто барабан натянутый. Ты ведь, я чай, тоже кожу убеляешь, с твоими-то веснушками?
Попов со многими благодарностями принял плоский стеклянный флакон, вручённый ему барышней, поцеловал его и со значением спрятал в пазушный карман, поближе к сердцу. Заодно и ручку облобызал. Губы у него были горячие, как огнь.
— Допрежь того как скакать далее, навстречь рыскам и опасностям, дозвольте лишь прочесть вам вирш, что я сложил бессонной ночью в вашу честь.
Она, конечно, дозволила. Гвардеец встал перед нею в позу обожания, тряхнул локонами.
Последнюю строку он продекламировал немножко скороговоркой, чтоб не торчала, и снова перешёл на велеречие.
«Ах, как это верно, — подумала Василиса, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Да, любовь именно такова: греючись, сама препаче греет! Нужна ли моя любовь Петруше — Бог весть, но ею согрета я сама! Что от меня останется, если отнять амур? Пустая скорлупа».
— Сколь тонко умеете вы чувствовать поезию! — прослезился и кавалер, подступаясь к ней и беря за руку. — Я полагал тебя холодною Авророю, а ты есть душещедротная Венус! Пускай я ещё не ерой, но если доживу до завтрашнего утра, то, верно, им стану. И если царственный Зевес, коим я почитаю твоего дядю, предложит мне награду, могу ль я надеяться… Могу ль я надеяться, что моё упованье не будет отринуто особой, едино ради которой бьётся моё сердце?
С этими словами, искусно составленными и чувствительно произнесёнными, он уж хотел поцеловать порозовевшую барышню в уста, но та вдруг прыснула.
— Какие ты себе смешные усы приклеил, сударь! Будто таракан запечный!
— Они для дела надобны. Завтра отлеплю.
Он всё пытался её обнять, но Василиса мягко отстранила его руки.
— Сочиняй вирши и тем преклонишь к себе сердце любой царицы, какие гораздо прекрасней меня, — сказала она ласково, не желая его обижать. — У нас на Руси доселе пиитов не бывало. Ты станешь первым.
Он повесил голову, отступил.
— Что ж, жестокая дева, — вздохнул он, — быть может, скоро вспомнишь Алексея Попова, да поздно будет… А не вспомнишь, значит, туда мне и дорога… Вирши же, коли успею, напишу. О жестокосердии.
Из окна было видно, как он уныло идёт через двор. Но стоило гвардейцу подняться в седло и тронуть конские бока шпорами, как он сразу приосанился, расправил плечи и вынесся за ворота звонкой рысью.
Василиса проводила лестного ухажёра улыбкой, ибо знала: ещё вернется. Этакие от своего легко не отступаются.
Не успела доулыбаться, вернуться мыслями к главной своей заботе — во двор снова въехал молодец, пожалуй, ещё красней прежнего.
Молодец был красен не только собою, но и нарядом: в камзоле макового цвета, в сверкающем шлеме, как у французского шевалье или гишпанского гидальго. Василиса, хоть и была огорчена, что это опять не Петруша, но поневоле залюбовалась.
— Здравствуй, Дмитрий Ларионович, — сказала она через окно как могла ласковей. — Какого это полка на тебе мундир?
Вчера, осерчав, она говорила с ним уязвительно и теперь совестилась.