С одной стороны забора зеленели железные крыши Преображенского полка, с другой — разноцветные барабаны да башенки Преображенского дворца, где, под близким приглядом Фёдора Юрьевича, проживал царевич Алексей, наследник престола. Свою старую столицу и ветшающий Кремль государь не жаловал, новой ещё не достроил, а сам, подобно Вечному Жиду, беспрестанно метался по лику земли, нигде подолгу не задерживаясь. Посему вот уже лет пятнадцать, как мозг, сердце и воля российской власти угнездились в этой, прежде захолустной, слободе.
Открытые улицы просматривались со всех сторон, из множества окон, поэтому, хоть товарищам и не терпелось рассмотреть друг друга как следует и обняться не наскоро, а по-настоящему, шли они, будто чужие, слова роняли скупо, краешком рта.
— Хорошо хоть ты не на дыбе висел, как в тот раз, — шепнул Лёшка, который теперь почему-то сделался Поповым.
— Был к тому близок. Старый чёрт прикидывался спящим, а сам решал — слопать меня, или дать пока погулять. Стоял я и думал, не повернуться, не сбежать ли.
— Отсюда ныне не сбежишь.
— Ну, тогда голову бы снёс кровопийце. Сабля-то вот она.
Лёшка засмеялся — представил себе, как князь-батюшка сидит в кресле без башки, башка же отдельно возлежит, средь бумаг и удивлённо пучится на такое к себе непочтение.
— Помалкивай лучше. Тут у каждого брёвнышка уши.
— Лёш… Хотя, раз ты ныне Попов, так, может, уже и не Алексей? В прошлый-то раз ты звался как-то по-чудному, язык сломаешь.
— Кавалер Ансельмо-Виченцо Амато-ди-Гарда. После расскажу, как Поповым стал. Но и ты ведь теперь Микитенко.
— Это всё равно что Никитин. Нет, правда, откуда ты…
Но бывший цесарский кавалер поднёс палец к губам. Друзья подошли к неказистой постройке, стоявшей наособицу от остальных.
— По дороге потолкуем. Это Тряпичная изба. Тут Юла сидит, главный шпиг. Надо тебя переодеть.
В длинной комнате какой рухляди только не было: богатые купеческие шубы и нищенские рубища, расшитые серебром сапоги и драные лапти, собольи шапки и дырявые колпаки. А ещё, всяк в своём отсеке, сумы да кисы, трости да палки, скоморошьи бубны с дудками — всего не перечислить.
Вертлявый мужичонка по прозванью Юла (его крестильного имени никто не помнил) закланялся гвардии прапорщику, спрашивая о здоровье. По его услужливой, приниженной повадке было никак не догадаться, что это не мелкий подьячий, а начальник многочисленного войска слухачей, доводчиков и шепотников, без которых Преображёнка, как паук без паутины. Есть люди, кто, обладая и силой, и властью, любят изображать сугубое самоуничижение, испытывая от того особенную сладость. Что такое обычный агент Иностранного приказа против главного шпига? Но Попов был офицер Преображенского полка, Юла же никакого чина не имел, и на этом основании гнул спину чуть не до земли, величал гостя «благородием», сам же постреливал острым, приметливым взглядом то на гвардии прапорщика, то на запорожца.
Услышав о важном задании, полученном от самого князь-кесаря, Юла заизвивался с удвоенным рвением.
— Всё исполню, благородный сударь! Ты мне только разъясни, что твоей милости угодно, а уж я, твой холопишко, расстараюсь. Умишко у меня убогий, так что обскажи появственней.
За две недели, проведённые при Внутреннем полуприказе, Алексей не раз имел возможность убедиться, что «убогий умишком» шпиг всё схватывает на лету, никогда ничего не забывает и повсюду суёт свой нос.
— Вот этого молодца надобно обрядить так, чтоб на монастырском дворе на него не оглядывались.
Большего Юле знать не полагалось. Шпиг выпрямился, мгновение-другое разглядывал Дмитрия круглыми, лишёнными выражения глазами. Крикнул куда-то в глубину своей сокровищницы:
— Мишка, Прошка! Стрельца бескоштного! На два аршина восемь вершков.