Он смерил ее взглядом — и фыркнул, как мальчишка.
— Само наличие. Ох, Тати, я вас младенцем помню, а тут чистый конквистадор в юбке. Впрочем, они тоже — одной рукой крестились, а другой, несмотря на сие…
— Золото гребли. Ну-ну, я не обижаюсь. Только одно хочу добавить именно вам, кто моего отца знал как друга.
Она тоже встала.
— Представьте себе эту зловонную камеру с гнилой водой на полу, и мрак, и безнадежность. Ни одного человеческого лица. Потом госпиталь, где на полу рядом с тобой жрут, воют от боли, бредят, испражняются и внезапно застывают в последней судороге люди, ибо война не дает места ни приличной жизни, ни достойной смерти. И вдруг — широта земных равнин, и колыбель, в которой тебя убаюкивает, и вдали — горы. Мир, состоящий из бессмысленных обломков, обретает цвет и звук, гармонию и цельность. Знаете, как они молятся, мои муслимы и христиане? Аллах велит в условиях, приближенных к боевым, делиться на два отряда: один отрешается от земного, а другой стоит в оцеплении. Потом меняются. У нас, так сказать, в первой смене были воины Керта, во второй — Нойи. Подсмеивались друг над другом, кто на какой манер ничком валится, но без малейшего ехидства. Я обычно стояла в стороне. Как однажды Кертсер потянул меня за руку, обернул лицом к Мекке — сзади вечернее солнце проваливалось в щель между горных вершин, как в печь огненную, и стократ сияло в озерце перед нами, как в зеркале — и сказал: «Говори с кем умеешь, хоть с Аллахом, хоть с Христом, хоть с сайидой Мариам». Вот так…
Лон Эгр задумался, что-то выводя в записной книжке.
— Ну, я полагаю, вас как мою, будем считать, дальнюю родственницу удастся поместить в непосредственной близости от моей дворцовой правительственной квартиры. Там есть пустующие номера без фауны известного рода. Вас это устроит — по крайней мере на время, потребное для ремонта усадьбы?
Повернул к ней свои каракули.
— «И ваших покровителей из НБ и О?»
— Да, вы предугадали мои желания.
И оба переглянулись с комической важностью театральных заговорщиков.
Бусина пятая. Адуляр
Старинная площадь вокруг Дворца Правительства (бывшей резиденции свергнутого диктатора) и стоящие на ней дома в стиле барокко, изящные, как фарфор, сильно пострадали от штурма, оборотившись грудой щебня и битого стекла. На этой почве теперь насадили парк. Столетние липы, платаны и клены перевозили с корнями; мавританские и английские газоны — свернутыми в рулон, как ковровую дорожку. Монолит Дворца, с наружной стороны почти лишенный орнаментальных украшений — гладкие стены и узкие окна — высился теперь, окруженный пронзительно-весенней зеленью.
Теплый, упругий ветер заворачивал листья изнанкой кверху, ерошил траву, играл шарфом мужчины и юбкой девушки; рвал в клочья их разговор, не позволяя никому его услышать.
— Мы, собственно, не эмигрировали. Дедусь решил отдать меня в настоящий английский колледж высшего разряда, откуда потом берут в университеты. Хотя уже тогда в Лэне сиделось не уютней, чем на горячей плите.
— Из-за нас. Ну, любая война — порядочная-таки пакость и сумятица.
— Пока он не умер, на мое учение тратились его деньги, потом платило динанское землячество. Не судиться же мне с прямыми наследниками? Тем более, наши заграничные эдинцы и лэнцы не совсем нищие, да и стипендию мне выплачивали солидную — как лауреату.
— Значит, сначала Итон, потом «Бычий Брод».
— Мы так обычно не говорим, а называем колледж. Я лично родом из Баллиола, или Велиала, как у нас принято было говорить.
— Хм. И какое у тебя философское или какое там звание — бакалавр?
— Нет, поднимай выше — магистр. Magister philologiae, диссертация по сопоставлению северобедуинских стихотворных размеров Корана с ритмикой и языком речений так называемого списка Q в обратном переводе на сиро-арамейский язык.
— Что называется, круто.
— Вы про магистра? Это же по-здешнему, обычный вузовский выпускник. Хотя сами выпускники получались не совсем уж обыкновенные. У нас тогда был самый пик поттерианского бума и распевались некие стишата:
— Н-да, ты, выходит, сразу и философ поэзии, и поэт.
— Куда уж нам! С ямба на хорей перебиваемся. Вот мой милый па…
— Да уж, вот кто был поэт истинный.
— На мои способности он не повлиял так, как на выбор темы: он же в свой последний год Хайама изучал. Вместе с Фицджеральдом.