— Суфизм, значит. А почему ты либо в Британии не осталась, либо в Лэн не вернулась? Тема им близкая… Трений с их властями меньше, чем с нашими… и вообще логичнее.
— Я дама и в логике не сильна. В Объединенной империи наши каждый день поют псалом «На реках Вавилонских», так сказать, сидели мы и плакали. А я это занятие недолюбливаю, признаться. Ну и мама с братьями у меня не на берегу и не в горах, а в эркском лесу проживают. Мы с ними списались, я обещала навестить, как устроюсь в городе Эдине. А что до трений — вы разве не высшая из властей?
— Как посмотреть. Президента в этой стране держат скорее из эстетических соображений, чем для истинной надобности.
«Интересная особа, — думал меж тем Лон Эгр. — И сама небесная какая-то, и платье: немодное, фасоном проще наволочки, но крылатое. И совершенно синие глаза. Ишь ты, магистр филологии!»
— Одним из моих секретарей я могу тебя взять, учитывая заслуги твоего покойного отца и моего друга. Мы ведь его народным героем объявили. По правде говоря, страшно далек он был от политики, как все стоящие люди искусства, но мы тут всё и вся поворачиваем с ног на голову.
— Нетипичный вы глава правительства, как посмотрю.
— Только в дни сильного ветра. Глупо, девочка, на седьмом году народной власти опасаться собственного окружения, но я… я боюсь.
— Что же, придется мне и к этому привыкать.
И снова вокруг один гудящий воздух.
Бусина шестая. Альмандин
Дул упорный, нудный норд-ост, который, идя против волны, загоняет теплую прибрежную воду назад в море, вздымает песок на гребнях дюн и заставляет всякую мелкую живность грудиться с подветренной стороны. Двое пешеходов брели по пустынному вечернему пляжу, заглядывая под кусты прилежащей к нему рощицы и прибрежные камни. От нормальных людей они отличались тафьями с вышивкой, надетыми поверх белых платков; спущенные на плечи края последних были обшиты висюльками, чтобы не раздувало и не срывало ветром.
Старшему и более властному было от силы лет двадцать пять: бледно-серые глаза с жестким выражением, горделивая посадка головы, выправка военного человека и наездника. Младший, элегантный красавец азиатско-тюркского типа, с острым и лукавым взглядом, казался двадцатилетним, однако такие белые волоски в холеной черной шевелюре появляются у людей подобного склада не раньше, чем в сорок.
— Зачем ты меня затащил в эти края, я понимаю. Захотелось погулять без водунов, или топтунов, или бодунов — словом, тех пьяноватых представителей доморощенного местного спецназа, которые пасут тебя, дурня-иноземца, — изрек младший.
— Ведите себя достойно, Таир-хан, — отрезал старший. — Здешние агенты слежения только играют в примитив. А вы, хотя бы номинально, посол государства Эро и наследник престола.
— Ну да. Посол при своем начальнике гвардии и наследник, которого парламент еще не соизволил выбрать из обоймы, где числится штук тридцать претендентов: братьев, кузенов и прочая. Но мы отклонились от темы. Это была твоя идея — побеседовать келейно на берегу. Побеседовали. От хвостов избавились, пустив их по следу моих телохранителей. А теперь, выходит, моих людей никак обратно не вызвать. Дернуло нас засунуть мобильник под камушек в пятидесяти метрах от себя.
— Я опасался, что наши эдинские хозяева вмонтировали в него подслушивающее…
— Или подрывное…
— Устройство. Проверить начинку было некогда.
— Вернувшись, по твоим словам, на то же самое место, мы не обнаружили ничего, и это в пустынном месте, где, кроме нас, ни души. Ты уверен, Стагир, что помнишь свою метку?
— Будьте спокойны.
— Увы! Умение приделывать ноги ко всему, что плохо лежит, возведено тут в ранг национальной добродетели. Бедняга, по всей видимости, принял его за простой медальон с камушками. Надеюсь, он не будет слишком разочарован.
— Плохо даже не это. В поисках мы ушли так далеко, что, по-моему, потеряли направление. Наша резиденция рядом с правительственными дачами: там хотя нет изгородей, зато полно псов — четырехлапых и двуногих. А вот спросить не у кого.
— Хоть бы того воришку изловить… Постой, видишь?
Неподалеку на гальке лежала стопка разноцветных тряпок, придавленная босоножками. Их стерегла огромная черная собака, которая при виде чужих показала клыки и утробно рыкнула. Они сели неподалеку, наблюдая.
— Только безумный полезет в воду, когда она холоднее, чем ранней весной, — заметил Таир-хан. — Или самоубийца.
— Значит, дело лишь за выбором.
В этот момент оба узрели владельца. Женщина плыла, с силой рассекая воду, при выдохе опуская в нее лицо. Поднялась на ноги совсем близко от берега — дно было крутым. И они увидели, что она совсем нагая, светлая, точно жемчужина, даже треугольник золотистый, как и гладкие волосы, небрежно закрученные в косу и сколотые в узел. Слишком худощава, чтобы казаться красивой — но от нее исходит мерцающее сияние. И так спокойно держится, так легко ступает по камням, что им стало неловко от своей одетости.