— Красивое лицо, только худое слишком.
— Да, и почти без мимики. Их учат владеть собой.
— Кого — их?
Пройдя сквозь их эркер торопливо спустилась в сад моложавая дама лет сорока пяти. Поверх шелкового одеяния на ней был серый рабочий халат, рукава засучены, пальцы и ладони в земле. Оглядела их чуть затуманенными близорукими глазами, невозмутимо произнесла:
— Мир вам.
— Это моя матушка, она сажает тепличные розы у фасада, а оранжерея тут рядом, — пояснила женщина, возвращаясь с коробкой тонких сигар, пепельницей и серебряной зажигалкой. — Вы не пьете вина, однако от табака ведь не отказываетесь? Мне дали это понять наши ньюфики.
— Кто?
— Ньюфаундленды. Их здесь ради детей заводят. Сторожа, отличные няньки и утонуть не дадут. Но к дыму и перегару подозрительны.
Пока они выбирали сигары, обрезали их и дымили, — табак оставлял желать лучшего, некрепкий, хотя довольно ароматный — она все так же сидела на дальней скамье, полузакрыв глаза и скрестив на коленях руки с гладкими, длинными пальцами.
— А теперь пойдемте, я вас выведу главным ходом. Вы извините, внутри еще ремонтируют.
Перед ними раскрылась анфилада комнат под стеклянным потолком, соединенных широкими проемами: затянутых антикварным утрехтским бархатом, французским гобеленом в букетах и лентах, кордовской тисненой кожей или эроской парчой, по плотности ей не уступающей. Заставленных драгоценной мебелью, резьба на которой была отполирована временем; фарфоровыми вазами — высокими, со срезанными цветами, и широкими, плоскими, куда были посажены крошечные деревца, копии обычных, много превосходящие их красотой. Увешанных картинами ни холсте, пергаменте и японском шелке.
Из каждой секции анфилады двери, закрытые или полуоткрытые, вели в иные покои. Здесь мелькал то слоноподобный, с округлыми формами диван, то золоченая, из кованого кружева, оторочка кровати. Тропа посреди наборного паркета и ее ответвления к этим дверям были составлены из пыльных следов — единственное нарушение гармонии.
На веранде, увитой плющом и дикими розами, было пусто — лишь буфет во всю стену, что примыкала к дому, и огромный стол в форме дубового листа: чтобы сотрапезники сидели и вместе, и каждый сам по себе.
Парк перед домом был ухожен куда более сада: купы сиреневых кустов вокруг цветущих газонов, дерновые скамьи и дорожки, мощенные кирпичом, забитым на торец. Двое молодых людей, один с книгой, другой — с кучкой маслянистых деталей на клеенке, подняли головы и приподнялись со своей скамейки; поздоровались с тем же привычным добродушием, что и пожилая дама.
— Мои старшие братья, Эно и Элин, студенты. Их род занятий обычно не позволяет им интересоваться моими делами и контактами.
Вдоль фасада вместо камня шла решетка из копий. Женщина вывела их за ворота, достала из выреза платья свисток и дунула. Звука не было слышно, однако он ударил в уши и прошел по всему телу.
Подскакал всадник, ведя еще двух коней в поводу — в гладкой темно-зеленой тафье и халате без оторочки, угрюмый, со шрамом, который выступал из-под края его шапочки.
— Керт, проводишь моих гостей до границы усадеб.
На слово «гостей» был сделан чуть заметный нажим.
— Погодите! — Таир-хан, внезапно решившись, оторвал от покрывала самую крупную подвеску — единственную с камнем: густо-алый рубин из северо-лэнских копей. Под тяжелым взглядом Стагира протянул женщине.
— Ты не такая, как здешние цесарки. Мне все равно, кто ты: служанка или подруга одного из нынешних держателей власти, смертная или огненная джинна. Я хочу, чтобы у тебя была хоть часть того, что я привык считать собой. Для этого и делают подарки, верно ведь? Я не пытаюсь приобрести в тебе друга — друзей не покупают, ими становятся. Ты, может быть, слышала, что я привез мир, я хотел мира со всей землей Эдина и Эрка…
— Чтобы ваша народная армия, пробившись через Лэн, не погрузилась в страну Эро слишком глубоко — по инерции, так сказать, — язвительно довершил Стагир этот период.
Таир-хан, не слушая, взял ее руку, положил камень на ее ладонь и на мгновение накрыл своею.
— Да будет!
Что-то сродни гневу — или удивлению? — пробилось через застывшую прекрасную маску, которая была у ней вместо лица.
— Вы говорите — договор? Кто его изучает из наших верховных? — обратилась она к Стагиру буквально через голову его хана, в нарушение всех существующих на земле этикетов. И тон ее был властен, как у имеющей право.