— Как твое имя?
— Я Танеида-Эль Кардинена. Мои кавалеристы держат границу с Лэном, а один отряд, на счастье, охраняет здесь меня и президента.
И добавила с усмешкой:
— Как видите, l'etat — s'est moi. Государство — это я.
Бусина седьмая. Адуляр
И снова — ветер, который дует из щели меж двух времен… Эдинская степь весной — это летящие вдаль пространства, по которым перекатываются волны трав, и цветы в зеленых прядях; солнце, которое дробится в мелких теплых озерах, кудрявые рощи и перелески, табуны золотых эдинских коней, которые пасутся на воле — топот копыт их, когда что-либо их встревожит, подобен грому средь ясного дня. А когда они покойны, над землей царит слитный звон кузнечиков, музыка летнего дня в полной его спелости.
Малый отряд «красных всадников» шел наметом, пьянея от скачки и теплого ветра. И по не совсем форменной одежде, и по тому, что рассыпались по степи, как дробины на излете, ясно было, что едут не по делу — так, разгуляться на просторе.
Народ в личной охране президента попадался разный. Не всех революция и война оторвали от сохи, иных и от крепкого хозяйства, как полковника Нойи, а кое-кого и от университетской скамьи. Дан, старший лейтенант, славился тем, что имел два высших образования, педагогическое и связи, оба незаконченные.
Вот он и вспоминал позже:
— К косяку рыжих кобылиц прибивался, танцевал черный жеребец. Именно черный, а не вороной, я не оговорился: вороной — значит, с синеватым отливом, а этот был весь точно из тьмы, аж глаз тонул. А уж хорош, как дьявол: грива и хвост косматые и чуть ли не торчком стоят, так густы, грудь как кузнечный мех, круп что наковальня, шея лебедя, а голова невелика, суха, уши прижаты. И посматривал на нас ой как хитро!
— Обротать бы, — вздохнул он тогда, оглянувшись на своего полковника. — Конек явно государственный, со здешнего завода. Увести, а потом ремонтеры уладят полюбовно.
— Дурень. Такой красавец-производитель миллион золотом стоит, если по-честному, — отозвался тот. Был он молод, как и все тут: волосы, от природы седые, заплетены в косицу, как парик, и это смягчало резковатые очертания его лица и блеск плутоватых золотых глаз. — А красть непочетно.
— Только ведь недаром говорят, что лучший конь и лучшая невеста — которые уведены, а не сговорены. Вот они уж точно твои. Судьба. Талан.
— Тала-ан. Попробуй его хоть поймать для начала, он же рядом с самками совсем бешеный сделался!
Дан рассмеялся от удовольствия.
— Это мы сча-ас, — протянул он, перекидывая аркан с седла на руку. — Не уведем, так хоть полюбуемся.
Аркан взлетел и уже повис было над головой жеребца, но тот ловко увернулся. Еще раз Дан метнул волосяное вервие — но на этот раз черный только повернулся задом и презрительно фыркнул.
— Интеллигенция. Две вузовских раздевалки посещал и один коридор. А ну, дай мне!
Нойи отобрал снасть и начал раскручивать над собой, но конь, завидя это, поднял хвост трубою и припустился вскачь.
Кавалькада бросилась за ним, растянувшись цепью, но он, без всадника и сбруи, легко уходил от них. Конники поднажали, со смутным подозрением, что жеребец нарочно их подманивает, — полковник снова напрягся и привстал на стременах, — как неожиданно черный развернулся и помчал прямо на них, куснул одного аргамака, толкнул плечом другого, проскочил в образовавшуюся щель — и отвернул в сторону, дико трубя о победе во все лошадиные легкие.
— И впрямь сатана, ох! — рассмеялся полковник, придерживая своего жеребца.
— Разрешите спросить, с какой стати вы за чужой лошадью гоняетесь? — произнес с земли до крайности вежливый голосок.
Он оглянулся. Под одной из пышных ив, коих много по степи произрастает, на каком-то старом одеяле или пледе сидела девушка в рубахе навыпуск и брюках, заправленных в высокие ногавки.
«И сама светлая, и от голоса будто свет исходит: вот чудно-то», — подумал Нойи.
— Так я спрашиваю. Отвечать собираетесь?
— А что, уж размяться нельзя понарошку. Больно жеребец классный.
— Хорош конь, ваша правда. Поближе хотите рассмотреть?
Девушка поднялась и свистнула вроде бы одними губами, будто произнесла долгое, летящее «О», по ходу украшая его переливами.
Вдали раздалось ответное ржание, и темная точка, мельтешащая почти на горизонте, начала расти.
Черный конь послушно подскакал к ним, подошел к девушке и замер, сверля ее огненным глазом в лучших традициях новобранцев.