Бусина шестнадцатая. Янтарь
Свадьба на все времена
— Крыша-то выдержит? — спросила она.
— Уже выдержала. Она хоть и плоская, но на крепких опорах. Вот если ты замерзать начнешь, будет хуже. Вся наша работа пойдет насмарку.
Он нагрузил поверх нее все покрышки и одежки, какие нашлись, сам остался в овчинной безрукавке.
— Денгиль, мне душно и тяжело, а вот тебе вмиг станет холодно. Иди тоже тогда ложись.
Он отвернул верхний слой, забрался под него.
— Снова спать будем. И ждать. Что еще делать?
Было до невероятия тихо — только звенела кровь в ушах и дрова из последних сил потрескивали в очаге.
— Волк, — сказала она. — А что будет, если нас вовсе не отыщут?
— Вот было бы хорошо! Хотя по лошадям найдут, конечно: может, через день, может — и через месяц. Откуда к тебе пришло это мое имя?
— Не знаю. Приснилось, наверное.
Она снова задремала. Проснулась оттого, что он, приподнявшись на локте, смотрел ей в лицо — в глазах стояло по язычку пламени, хотя свечной огарок еле тлел.
— Ты спи, поправляйся. Мне ничего не надо — только смотреть на тебя, — произнес он негромко. — И знать, что ты есть в мире.
И это, будучи правдой на его губах, стало ложью, достигнув ее слуха: горячкой в крови, желанием в чреслах и лоне.
— Волк, иди ко мне.
— Нельзя, скверно это для нас обоих.
(А почему? Мы враги и делим — не разделим Высокий Динан пополам? У меня дитя от мертвого, и я башмаков еще не износила, в которых шла… по горам, за гробом ведь меня не было?)
— Волк. Если правда, что грех помысленный одно и то же, что воплощенный — мне и нам обоим всё равно теперь.
И уже в полнейшей темноте они обнялись, пробившись навстречу друг другу через нагромождение мехов и одеял.
— Тебе не было больно? — спросил он после всего.
— Кажется, ты мнишь себя первопроходцем.
Он шлепнул ее по губам, несильно, чтобы не смять ей улыбку.
— Дурочка. Ты же как после операции.
(Какой? Родов или этого… отторжения? Не понять. Всё смутно и вне времени.)
— Я только одно чувствую: лучше мне никогда не было в жизни.
Потому что сильные руки его лепили ее заново — юную, цельную, гибкую: разглаживали рубцы, спрямляли складки; жаркое тело вбирало в себя, переплавляло, как в тигле. Любимый мой. Отец мой. Начало моего земного круга.
Его «лесники» вернулись к вечеру этого дня и работали всю ночь. Звенели о камень ломы, снег, шурша, отлетал от лопат; сумерки редели, и все отчетливее доносились сквозь предутренний свет звонкие и смеющиеся голоса.
Когда их обоих вывели и подседлали им коней, они оказались посреди доброй сотни верховых: к Денгилевым воинам прибились местные жители, в стеганых толстых халатах из яркого шелка и обмотах вокруг шапочек. Кавалькада тронулась. В розоватой игре холодного солнца на чистых снегах, среди многоцветных теней это выглядело триумфальным шествием.
По пути прибивались еще люди: длиннобородые старцы в чалмах или меховых шапочках с тесьмой, уложенной крестом на плоском донышке, молодухи с детишками, всаженными в седло впереди них. Видно, крепко его здесь любят, Денгиля, подумала она, оборачиваясь. Он накрыл ее руку с поводом своей ладонью, кивнул.
Кто-то выстрелил из своей винтовки в чистое небо — ее конь недовольно дернул ухом. В ответ раздался не очень стройный залп, гулом прокатясь по склонам. И еще один, и еще…
— Ой, Волк, а лавин ты не боишься?
— Никак. Я нынче ими управляю. И снегопадами тоже. Не веришь?
Всадники стекали с перевала в долину, к селению — и тут в ружейную пальбу влился торжествующий малиновый перезвон: два небольших колокола местной церкви поворачивались и летали на осях, радостно сплетая голоса и подголоски.
Ее осенило, наконец.
— Денгиль, нам ведь нельзя жениться!
Он глянул на нее так, что она буквально вмерзла в седло.
— Знаешь, над чем зубоскалили стратены, когда нас откапывали? Что мы с тобой вместе спали под снежным одеялом и ты теперь моя кутене, возлюбленная. Пусть над моей венчанной супругой шутить насмелятся, коли придется с руки.
В базилику они вошли вчетвером: Денгиль и два его домана в качестве свидетелей. Ватага теснилась наружи.