Бумага на столе была самая лучшая, какую можно было достать сейчас в Лэне, ручка — с тонким пером, а старинную мельничку в виде столбика с жерновами внутри, кофеварку и запас натурального кофе она привезла с собой, так же, как и старинный двухтомник де Соссюра о знаковой природе языка и более свежий трактат Наума Хомского.
Внизу сделалось, впрочем, так шумно, что даже простой перевод с французского не шел. Поморщилась:
— Витринное стекло бьют, скоты.
И тут раздался совершенно ненатуральный в этой напряженной обстановке звук — в дверь деликатно постучали костяшками пальцев.
— Входите, не заперто.
Дверь открылась, и вошел незнакомый ей человек. В старой форме защитно-десантного образца, так аккуратно заштопанной, будто жена вышивала. Высокие ботинки на крепкой подошве потерты, но сидят на небольшой ноге щегольски. Сколько ему лет — не поймешь: то ли тридцать, то ли все пятьдесят. Фигура эфеба, осанка танцора, волосы как болотная трава осенью — снаружи выгорели целыми прядями, а изнутри темные. Лицо с точеными чертами и ртом, изогнутым наподобие лука, как бы иссушено, выглажено до костей горным солнцем и ветром. И на смуглой коже — странные глаза, где раёк почти сливается по цвету с белком, а темный зрачок отчего-то открывается на пол-лица: веселые, жестокие, шалые.
— Как вы сюда попали?
— А, на второй этаж? Элементарно. Через окно в вашей прихожей. Там такой уютный каштан ветвями подставился.
— И с какой стати вам это понадобилось?
— Чистое мальчишество. Мой приятель Карен так много о вас рассказывал. Да и те мои ребята, что уходили под вашу руку и вернулись живыми, очень благожелательно отзывались.
— Вот уж не думала, что у нашего денди могут быть такие приятели.
— Не судите по внешности. Если вы смотрите на дырки в моем костюме, то те головорезы внизу тоже не во фраках. На месте нынешних аристократических работодателей Карена я бы от таких союзничков держался подальше. Фу, это же прямые плебеи!
— Вы сами, судя по гонору, никак тоже из князей.
— Может быть; но в данном случае сие неважно. А если вы намекаете на то, что я не назвал себя, то ведь по-благородному меня должно представить вам третье лицо. Позвать?
— Ладно, переживем. Я, как вам говорил уважаемый Карен, зовусь Танеида Эле, Та-Эль, по прозвищу…гм… белобрысая то ли чума, то ли холера, не помню точно.
— А мое прозвище — Денгиль, с ударением на последний слог, что похоже и на мое крестовое имя, и на тюркское слово «тонкий, стройный». Иногда меня именуют еще и «Волчий Пастырь», но я такого не люблю.
— Угу, поняла. Серые такие волки. Перевертыши. И имя свое оттого слегка подзабыли.
Он слегка усмехнулся — без обиды, вроде с сочувствием. И тотчас же воскликнул:
— О, да у вас кофием пахнет! Натуральным и свежесмолотым. Давненько не нюхал. Разрешите, я приготовлю нам по чашечке, а то всухую разговор куда-то не туда завернул. Да, а пистолет какой марки?
— «Кондор-Магнум», — сказала она машинально.
— Понятно. Той серьезной модификации, что пробивает насквозь дубовую столешницу и устраивает тебе форменный переворот в кишках. Послушайте, ведь куда как гадко помирать от перитонита! Положите лучше руки на стол, можете и пушку вынуть из-под правого бедра, я не воспрепятствую. Душевный комфорт прежде всего, и уж лучше пуля во лбу, чем в завтраке.
Она почти не шевельнулась, только уселась посвободнее. Тем временем Денгиль, отвернувшись от нее, колдовал над спиртовкой: зажег синее пламя, поставил на него металлический подносик с двумя джезвами и смотрел, как колышется на них бурая тяжелая пена, похожая на лаву.
— Вот цейлонцы, пока не погибли их кофейные плантации, обдавали паром несмолотые зерна, жарящиеся на решетке. Самый ароматный кофе получался, куда уж нам теперешним! Мусульманские суфии тоже знали в этом толк: говорят, что они и были первооткрывателями сего напитка, приближающего к лицезрению Бога, но, пожалуй, врут. Ладно, у меня готово. Чашки найдутся? Не пить же нам обоим прямо из турочек, неуважение выйдет. Вам как, с сахаром, с сахарином или без?
Свою чашечку она демонстративно приняла обеими руками. Денгиль уселся в кресло напротив. Фарфор казался еще нежнее в его пальцах, изящных и загрубелых одновременно. Время от времени он прислушивался к ужасающему лязгу и вою, доносившимся снизу, наклонив голову к плечу и удовлетворенно хмыкая. Глаза его сквозь полуопущенные веки изучали ее лицо, это не было для нее неприятно, скорее напротив.