Но самая большая радость постигла ее, когда гостила в Ано-А среди зимы.
Побратим, хитро улыбаясь, спросил:
— Тебе как, повариха и управительница на оба ваших дома по-прежнему надобна? А то я привез.
Из его автомобиля уже вылезала худенькая старушка с огромной корзиной, затянутой поверху ситцем в мелкий цветочек.
— Тетушка Глакия!
Да, это была она. Поседела, истончилась вся, но такая же ртутинка и так же бойка в речах.
— Здравствуй, дева, здравствуй. Уже и в тело вошла, и коса распушилась. Умница, что живая!
И замерла у Танеиды в объятиях.
Тут на корзине, которую поставили на землю, задергалась покрышка, и оттуда донесся басовитый разноголосый визг.
— Проснулись, окаянные! — тетушка подбежала, стала расшнуровывать. — Ох, веришь ли, с той поры, как меня присобачили к этим собакам, минуты покойной нету. Матери служат — от сосцов уже этих вон отлучили. А к своим грудям не приложишь, у меня в них сроду молока не водилось.
Из-под тряпки полезли на снег двухмесячные щенки горского волкодава, глазастые, толстопузые, в густом серовато-рыжем пуху.
— Господи! Я поняла. Это значит «подберите мне караульных собак для усадьбы». Вот Орхат и расстарался… с нарочным.
Танеида подцепила по передние лапы самого толстого, подняла. Тот сердито вякнул, заболтал в воздухе задней частью, пытаясь вывернуться.
— Ничего, дева, им самое время хозяина выбрать, такая порода. Привитые, место знают. А главному собачьему делу их учить инструктор приедет, только погодя. Года через два будут не хуже покойника Того.
— Так он помер, бедняга. А от чего?
— От политики. Вскорости после твоего ухода один из кэлангов придумал чердак осмотреть, а там у меня человек пережидал. Парень по крышам убёг, а Того бросился задержать погоню — ну и пристрелили.
Танеида присела, поймав щенка (сорвался-таки) себе в подол. Рассеянно почесала ему за ушком, грудку, подмышкой. Тот перевернулся пузом кверху и вдруг на радостях пустил верноподданнический фонтанчик.
— Ну, конец света! Щенка стирать, меня мыть, обед готовить. Кормить станешь животных на кухне, нас в столовой. Самое главное, посуду не перепутай!
И еще была встреча. В заброшенном готическом соборе устраивали Музей серебра. Надо заметить, кстати, что динанцы всех трех провинций серебро чтят превыше золота: пригодно и для оправы драгоценностей, и для отделки оружия, сохраняет здоровье и придает вещи благородство. И вот когда она ходила с группой местных сановников от витрины к витрине, ее окликнули:
— Танеида! Дочка!
Сквозь толпу посетителей и экскурсоводов энергично прочесывалась длиннорукая сутулая фигура, знакомая до боли.
— Диамис, алмаз мой драгоценный!
С летами она заметно сдала, начала припадать на левую ногу, а глаза сделались совсем добрые.
— Я о тебе все слыхала, ясное дело. Учишься-таки?