Хоронили Шегельда неделю спустя. Поговаривали, ночью заснул и не проснулся, как-никак, семьдесят лет, вот сердце и не выдержало.
Диамис говорила, утешая Танеиду:
— Дай Бог всем нам так легко уйти, когда не сможем делать назначенное нам судьбой.
— А есть ли у нас это право — решать ее самим?
— Мы ничего не решаем, просто уклоняемся от своего долга и исполнения клятвы. Решают другие.
— Но кто-то выполняет их слово?
— Никто. Поверь, там, рядом со Звездочетом, был, по сути, не человек, а слепая судьба.
И еще:
— Когда человек смертельно болен и цепляется за крохи жизни, он к концу видимого своего бытия не умирает, а переходит в другое агрегатное состояние. Полужидкое.
Это было сказано зло и не о Шегельде — о Лоне Эгре. Тот по-прежнему ездил на вечеринки (Марэм — уже нет, больно важный стал), но не строил комплименты и не танцевал, а садился с выбранной дамой в углу и разговаривал с нею, скучающей, тихо и вежливо улыбаясь, пока звучала музыка. Тоже, говорил, сердце ослабло. Стенокардия, ишемия, кардиальная астма. Посему выполнил несколько рокировок: Армора сместил и отправил заведовать кафедрой в Академии, так что жил тот нынче в Эдине, без Эрраты, без жизни, без любви. На его место дядюшка назначил Нойи. Поручил Рони Ди какой-то новоиспеченный и весьма секретный комитет. (Танеида комитетом не интересовалась, потому что и так знала — из пакетов с Никой Самофракийской). И, наконец, принял ее отставку.
Цехийе тем временем настучало шесть лет.
Киншем — имя нисхождения
«Господи, крепко держи мою землю!» — эту старую молитву Танеида повторяла про себя уже машинально, как мантру. Впервые она ехала в Вечный Город как стороннее лицо, без отряда и почетной охраны, только человек двадцать оказалось почему-то при ней любителей верховой езды, которые пожелали составить компанию: все молодые, интеллигентные, ловкие — и прекрасно, как выяснилось, знающие в лицо господина Карена Лино.
Был разгар осени. Нагие ветви складывали свой безрадостный узор на фоне выцветших буро-зеленых гор и блеклого неба: копыта скользили по грязи и мокрым листьям, прибитым к земле мелким, но упорным дождиком. На желтых луговинах чернели пятна — неудачно поджигали траву, которая высыхала здесь к концу лета.
— пелось в мозгу.
С побратимом они впервые в жизни крепко поругались еще до его отъезда на новое назначение, полгода назад.
— Не тебе, боевому офицеру, арестовывать торговцев и бегать по горам за контрабандистами.
— Это ж не торговцы, а чистые мафиози. Те же банды, с которыми мы сражались вместе с горным Братством. Только теперь твой милейший Денгиль их покрывает.
Когда его назначили лэнским комендантом, а значит, фактическим представителем «красных» во всей провинции, — ему выдали целый список подозрительных лиц. Обо всех Танеида знала, что каким-то боком повязаны с Денгилем или вообще с «серыми». Что хуже всего — не один Марэм Гальден ополчился на вольницу: Белая Оддисена нынче держала его руку. Своеволие Волчьего Пастыря претило ей все больше. Вот только методы Братства были противоположны Марэмовым — не карательные, а превентивные. Но об этом она не могла даже намекнуть побратиму. Сказала одно:
— Покрывает он не бандитов и не зелье, уж поверь.
— Почем тебе знать! Тебе говорят, уж кто — не знаю, а я сам видал. Вот, один парнишка из моих — он уже приучился к тяжелым наркотикам и пытался бросить. Черт его дернул проглотить эту дрянь по чужой указке. Как он мучался перед смертью, ты бы видела! А сами эти капсулки, их еще много оставалось, он только десяток взял, — круглые, вроде валидола, в прозрачном желатине. Мы их сожгли вместе со всей партией героина прямо на эдинской таможне.
— Нойи, так это… В общем, что сожгли, — верно сделали, но сия игра не для тебя, брат мой. Ты в ней ровно ничего не смыслишь.
— Это не игра. У меня карт бланш на аресты, и я приносил присягу.
— Они находятся под защитой Денгиля, ты сам сказал. А его люди — самые преданные друзья и самые страшные враги во всем Динане.
— Слушай! У меня под рукой ходят почти одни бывшие белые стратены, и у них сам Керт проводником. Ему тоже твой полюбовничек и его шашни с Эро не очень приглянулись. Так что потягаюсь. Эта сдача козырей — моя. И сделай одолжение — не говори мне больше о дружбе!
Потом смягчился, понял, что не на тех струнах сыграл:
— Вернусь — помиримся? — спросил почти виновато.
— Сначала вернись. Иншалла!