Это был подвал — бар с кожаными табуретками, розовыми лампами под потолком и стойкой, расцвеченной пивными и винными бутылками, как шебутной павлиний хвост. Он, и в самом деле, был выдержан в европейском стиле и, видимо, рассчитан на гостей из ближнего зарубежья. Издержки былого не очень порадовали Киншем, но Абдо задвинул ее за столик, сам с воинами уселся поближе к проходу, как живой щит, и усмехнулся ободряюще. Она завернула чехол на голову, открыв рот и нос, и стала пить оранжад. Было пусто — вечерний сбор если долженствовал быть, то еще не начинался. Только на одном из табуретов у стойки, спиной к ним, маячила грузноватая фигура — мощный загривок и рыжие с обильной проседью волосы.
— Саффи, — Джалал помахал рукой, усмотрев некое шевеление за боковой дверцей.
И тотчас оттуда пулей вылетела девица, умеренно голая: в балетных мини-пачках, пудре, румянах и помаде. Уж видно, знала, что к чему: притащила на их стол поднос с бутылкой, рюмочками, плошками какими-то. Абдо успокаивающе похлопал жену по руке. Парни налили рюмки, подняли на уровень глаз, выпили. И мой старый негодник, поглядите-ка — тоже!
И пошло. Где-то после пятой рюмки Джалал начал перемигиваться с девицей. Абдо с Аширом остановились на третьей, но тоже захмелели.
— Слушай, я уже столько фанты выпила, что из ноздрей лезет, — шепнула она кахану. — Забери ты их отсюда от беды подальше.
Он только помотал головой.
На уровне восьмой рюмки (то бишь, второй бутылки) Джалал ущипнул Саффи за окорочок. После десятой — рванул у нее из рук очередной поднос и, как будто был совсем один в зале, посадил ее к себе на колени. Тут уж и кахана проняло. Он начал приподниматься, загораживая собой свою женщину. Но еще раньше с ревом взмыл со своего табурета тот, рыжий. Саффи по-мышачьи пискнула, вывернулась из рук кавалера и улизнула со сцены. Воины, наполовину протрезвев, схватились за сабли, но он сгреб в сторону хлипкие столики, попутно исторгая из себя нечто для здешнего слуха невразумительное, но красноречивое. Киншем подняла голову, вслушиваясь.
Ашир ответил краткой эроской непристойностью и вытащил карху из ножен. Рыжий отпарировал, толкнув на него стол. Ашир упал: стол удержался на ногах, но его убранство рухнуло. Открытая бутыль прокатилась по скатерти и застыла на краю в позе неустойчивого равновесия, орошая троих, дерущихся на полу.
Дверь в подвал распахнулась, и вниз по-кошачьи легко, минуя ступени, спрыгнули двое здешних полицейских. В кучу малу не полезли: стояли молча, прицеливаясь, куда сподручнее засадить очередь в случае еще большего неподобия.
И тут Киншем, которая всё время так и сидела за каханом, сказала почти прежним своим, звучным и летящим голосом:
— Локи, дурень, кончай — пристрелят ведь.
Верзила выпрямился, стряхивая с себя объедки и безжизненные тела своих противников. Вгляделся — и с воплем, еще более оглушительным, но уже радостным, ринулся на нее, потащил с места, облапил.
— Катринка, ты чего, живая? Эк тебя обглодало. И с тела усохла, и с лица, и с голосу. Да если бы не это мое старое имечко на твоих губках, мне бы тебя вовек не признать.
Кешики, приподняв головы с пола, оторопело слушали эдинскую речь.
— Веди себя потише, а то вон какие у вас серьезные ребята, — улыбнулась она, заслоняя его и от полицейских, и от Абдо. — Ты что здесь делаешь?
- ****ей стерегу, — ответил он с достоинством. — Прежним ремеслом черненькие не дают заниматься. Еще хваталку оттяпают или этот, неделимый трехчлен — больно надобно! Но и то сказать, я бы без них пропал в этом союзе Запада с Востоком. Здешние обрезанцы как почнут рушить Магометов закон, так удержу им нет: непременно желается им, чтобы руки чем-нибудь овладели.
Полицейские, сообразив, что к чему, ушли — тихо, как призраки.
— Слушай, я ж тебя мертвого видела! — спохватилась она. — И лицо испорчено.
— Так я зачем предупреждал тебя, что кэланги тамошние — хитрее черта, зря, что ли? По правде, я еще долго был целехонек, только из отдельного купейного номера перевели на площадку для фраерского молодняка. А сразу после того, как ваши красные взяли Ларго и открыли тюрягу для всех желающих, срочно сделал ноги. Кое-кто из бывшего тюремного политсостава обо мне жуть как хорошо отозвался, только не с моей биографией в ваш иконостас переться. Ну, если бы мне знать, что ты еще там, а не в могиле!
— А что?
— Увез бы сам и женился.
— Ты поаккуратней, я ведь в известном роде и так замужем, — показала она глазами на кахана.
Локи, однако, нисколько не засмущался.
— Я-то бы не допустил до такой срамоты, как этот твой… князь пустыни, — проворчал он, косясь на халаты и сабли в ножнах. — Тебе по возрасту самое бы цвести.