— Ну чем плохо, что я тебя забрал из этой… пересылки? Там кого и чего только нет: смрад, вши, убийцы, воровки, шлюхи — ну, это в сторону…
— И мама с братиками.
— Вот она первая хотела, чтобы я забрал тебя к себе.
— Меня, жалко, позабыли спросить.
— Не дерзи. Что тебе там не место — это безусловно. Им тоже, но их сошлют в деревню, откуда твой папа был… откуда он родом.
— Значит, и я тоже… родом.
— А мне ты что, чужая? Твой отец незадолго до своей… в общем, месяца четыре назад приходил мириться, так он говорил, что в тебе ума и таланта больше, чем во всем прочем его семействе, вместе взятом. У твоей мамаши, моей дочери, весь рассудок в красоту ушел, парни пока только на кулачках успевают драться. А ты всё с губ берешь, что тебе ни скажи. Вот и будем тебя учить.
— Чему? — Улитка чуть развернулась и подняла рожки.
— Пока тому, что прилично барышне из хорошего дома. Писать умеешь? Грамматике, арифметике, лэнскому языку. На твоем эдинском жаргоне только с пнями и лошадьми беседовать. Ботанике — о травах и цветах всяких. Музыке. Танцам. Верховой езде. Хорошим манерам, — добавил он хмуро, украдкой поглядывая на то, как она промокает слезы и сопли кулаком.
— А фехтовать научишь?
— Господь с тобой, зачем барышне с оружием знаться?
— Тогда не надо мне от вас ничего. Ни одежек, ни еды, ни науки. И насчет папы ты соврал — трусишь мне признаться, что его убили. Те самые, которые нас хотят сослать.
Какая она славная, несмотря на строптивость и неумытость, подумал старик. Волосы светлые, круто вьющиеся, почти белокурые, да не совсем; тонкие черты лица, носик, правда, как у ястреба, малость загнутый книзу, но губы алые и пухлые; кожа одновременно нежная, с легким румянцем, и чуть смуглая; а глаза нынче как небушко в грозу. Светлая тюркени, хоть в роду у нее одни склавы да я. Трудно мне будет совладать с подобным характером, однако дело того стоит.
— Ну войди в мое положение, Тэйни, детка, — он присел на дальнюю оконечность кресел. — Я ведь не просто так говорю. Эйтельредовым выкормышам немало за тебя было плачено. Бабка твоя, мне супруга, от передряги вконец слегла. Твоей маме в лесах троих детей и поднять не под силу, не то что воспитать как должно. Знаю-знаю, тамошние обучают детей в городе за общинные деньги, как отца твоего; но его семья будет совсем невыездная.
— Я говорю — мне ничего не надо! К ним хочу!
— Фу, спорить еще с тобой! Слушай, в конце-то концов отец твой мою дочь единородную у семьи отнял. Если я его собственное дитя себе заберу — это будет по справедливости?
Она глянула на него исподлобья, что-то соображая. Кивнула:
— По справедливости.
— Вот и отлично. А теперь иди мойся и переодевайся. Ужин подадут через полчаса.
— А школа?
— Завтра. С гувернером я уже договорился. Студент-стипендиат, умен, талантлив, детишки ему наилучшие рекомендации дают. Будешь учиться чему сама пожелаешь. И, клянусь, мы с тобой все здешние книги перечитаем, не будь я Арно Стуре!
Бусина третья. Адуляр
Речка по имени Зейа в верхнем своем течении прыгает с одной гранитной ступени на другую, забирая в себя все, что выкрошилось из жил и прожилок земли; затем бежит мимо селения Лин-Авлар, весело лепеча и играя сама с собой в камушки, и наконец, в полукилометре от него чуть умеряет свою резвость, оставляя на отмелях и плоском берегу то, что принесла с собой. Как раз тут жители Лин-Авлара, оружейники и, значит, немного рудознатцы, промывают песок и берут шлихи, чтобы понять, что делается внутри гор.
Сегодня работали двое, стоя по щиколотку в воде: юноша лет шестнадцати, смуглый и темноволосый, с азиатским разрезом глаз, и беленькая, от силы двенадцатилетняя девочка в засученных парусиновых брюках.
— Ты, дикая эркени, не бултыхай лоток, будто белье в корыте полощешь, а то со взвесью самую суть выплеснешь, — проворчал юнец.
— Холодно и комары заели: не стоится смирно, — пожаловалась она.
— Терпи. Должен ведь я понять, какая порода идет — осадочная или коренная?
— Какой ты умный, Карен. Лучше вон за собой приглядывай, а то так руки дрожат, будто алмазы ищешь.
— Алмазы не алмазы, а хороший камень идет. Вот придем ко мне домой, я под микроскопом тебе покажу, какая красота. Любая крупица песку что драгоценность: хризоберилл, хромдиопсид, ортоклаз…
— Ты бы полегче выражался перед моей неученостью и невоспитанностью.
— Хм. Язву из тебя точно кое-кто уже воспитал. Так вот, всё это — мелкие кристаллики настоящих «редких земель». Золотые самородки тоже есть, только, жаль, и пинцетом не ухватишь.