Нам до сих пор не совсем ясно, откуда и почему она приехала. «С севера штата», – сказали нам. «Потому что она старая», – сказали нам. Ей отвели гостевую комнату, и отец проводил ее туда, а мы окружили ее как рой, подставляя ладошки под ее локти. Помнится, она дрожала – то ли от возраста, то ли от радости, тронутая нашей чрезмерной предупредительностью.
Гостевая комната в нашем старом хемпстедском доме располагалась на третьем этаже, под самой крышей, она была узкой, стены были покрашены желтой краской, на окне – белые занавески.
Снова спустившись, отец рассказал историю двоюродной бабушки Роуз и Рыжего Уилена. По его словам, это случилось в Покипси, сразу после Гражданской войны. Семья обедала, когда в дверь постучали. Роуз была тогда совсем девочкой. Мужчину пригласили войти: рыжие волосы, красная кожа, красный шрам от шеи до уха, точно кожу ему вспороли плугом. Одна нога и одна рука. Поэтому Рыжий Уилен тоже медленно, с трудом поднимался наверх, и о продвижении его свидетельствовали удары костыля по каждой ступеньке, по каждой голой доске на полу чердака. Наш прадед Патрик, который в те времена был молодым школьным учителем, молча стоял в узком дверном проеме, пока Рыжему Уилену показывали кровать, умывальник, маленький стол и просторное кресло с высокой спинкой – все, что приготовила семья, обустраивая ему жилье. В этой комнате ему предстояло коротать свои дни.
А двоюродная бабушка Роуз, сама еще ребенок, держала прикрытое крышкой блюдо с его ужином.
Когда мы были подростками, валялись с книжкой, мрачно дулись, или мучились похмельем в своих комнатах, или просто спали после ленча, как обычно делала мама, отец неизменно ворчал, его голос звучал раздраженно, почти гневно, но с оттенком веселья, ведь он тоже был книгочеем, тоже был склонен к мрачным мыслям, и в его ворчании излюбленным рефреном было: «Впали в спячку, как Рыжий Уилен».
Отныне всякий рыжеволосый, широколицый и веснушчатый ирландец был для нас «сущим Рыжим Уиленом».
Всякий, кто приезжал погостить и слишком долго задерживался, грозил превратиться в Рыжего Уилена.
Любое упоминание о долгой и одинокой жизни старой тети Роуз подразумевало сорок с лишним лет, которые она посвятила Рыжему Уилену, который ушел на войну вместо ее брата. Отец называл ее вдовой – старой девой. Замужней монахиней.
Мы носили наверх чайные чашки и блюдца. Мы носили наверх ее скудный ужин, небольшие мисочки с чем-нибудь протертым: супы и яблочное пюре, манную кашу со сливками. У себя на третьем этаже она, моргая, смотрела на нас с кровати или из кресла, ее лицо всегда было припудрено, хотя нам тогда казалось, что это не пудра, а оно просто припорошено пылью.
И рядом стояли монахини из конгрегации Малые сестры бедняков. «Какие вы добрые дети!» – говорили они, когда мы приносили или уносили поднос для старушки. Среди них была и сестра Жанна. Наша любимица.
Мы хорошо их знали, этих малых сестер бедняков, монашеский орден, в который намеревалась вступить наша мама, пока (как любил говаривать отец) не передумала. Они были с нами, когда мы болели: просыпаясь поутру, мы чувствовали на лбу или на щеке их прохладные руки, смотрели воспаленными глазами на серьезные лица под белыми двурогими чепцами, а монахини вставляли в открытые рты термометры и напоминали не прикусывать стекло. Они словно парили вокруг наших кроватей, поправляя, подтыкая, подтягивая чистыми руками, пока скомканные за ночь одеяла и простыни не преображались в нечто чистое и прохладное.
Мы помнили долгие вечера, когда возвращались домой из школы, клали руку на стеклянную ручку облезлой задней двери и заставали посреди кухни черно-белый маяк – монахиню-сиделку, которая молча прикладывала палец к губам, потому что наша мать опять ушла в затененную комнату, чтобы «заспать» то, что они называли «ее меланхолия».
В те дни они приезжали на такси, пока их облачение не изменилось и новый чепец не позволил им видеть достаточно, чтобы самим водить машину. Наш отец спешил на улицу, чтобы заплатить водителю.
Годами мы считали, что в их присутствии нет ничего необычного. Годами мы считали, что малые сестры бедняков являются в каждый дом всякий раз, когда заведенный в нем порядок нарушает кризис или болезнь, всякий раз, когда нужно подменить Ту, Кого Нельзя Заменить.
Больше всего мы любили сестру Жанну. Тогда она была уже старухой. Ростом ниже нас, она походила на ребенка в монашеском облачении. Когда она заваривала нам чай, то обязательно подогревала к нему молоко, а в саквояже у нее всегда лежала упаковка вкусного сухого печенья – с тех пор мы так и не сумели найти такое в магазинах. Помнится, оно было покрыто шоколадом и с тонкой прослойкой клубничного джема, пахнувшего летом.