Той ночью, когда Салли прошептала о своих намерениях матери, прошептала в постели, в которой они все еще спали вместе, Энни задумалась, не лучше ли напомнить дочери, что ее способность идеально изобразить надменную миссис Макшейн, вечно спешащую миссис Одетт и даже надоедливую миссис Гертлер ни в коей мере не доказывает, что ей суждено стать супругой члена городского совета, монастырской поварихой или еврейкой-домовладелицей с десятком париков.
Но увидев сияющие глаза дочери, она подавила желание ее поддразнить и спросила только:
– Уже подумываешь меня бросить?
Она не думала, что это прозвучит с такой мукой.
Когда Салли была еще маленькой и ее выселили из коляски, чтобы дать место очередному младенцу в длинной череде детей миссис Тирни, она, пока они с матерью шли по улицам, цеплялась за ее юбку. Под грубой тканью движения бедер и ног матери всегда были четкими, и даже будучи совсем маленькой, Салли ощущала уверенность в тех быстрых шагах. Когда мать брала ее за руку, потому что толпа на улице становилась плотнее, или потому что солнце садилось и зажигались фонари, или потому что надо было поскорее пройти мимо кого-то или чего-то, успокаивала не крепкая хватка пальцев матери, а ее непререкаемая уверенность.
На протяжении всей жизни Салли ее сопровождала эта спокойная уверенность.
Она видела, как за вечер руки матери переделывали уйму работы. Видела, как они превращали груду скомканного белья в высокую ровную стопку, которую можно убрать в шкаф, в стопку, архитектурную в своей красоте. Ее мать умела в мгновение ока разобрать сработавшую мышеловку, избавиться от удавленного грызуна (вышвырнуть за окно на задний двор) и молниеносным движением зажечь спичку, чтобы развеять тошнотворно сладковатый запах мертвой мыши.
Ее мать умела ловко скрутить шею курице, ощипать, помыть, отбить и подать ее на стол. Она умела смешать притирание, ведро клея для обоев, тесто для хлеба или для пирога. Ее мать умела унять потоки слез, проведя по щеке загрубелым большим пальцем. Она умела погрузить дочку в глубокий младенческий сон, мягко постукивая кончиками пальцев по ее спинке.
В подвальной прачечной Салли видела, как мать ловко достает с высоких полок сестры Иллюминаты различные средства, с легкостью обращается даже с теми коричневыми бутылями, на которых стоял значок, который сестра называла «печатью дьявола», – кошмарный череп и скрещенные кости.
Она видела, как мать шьет: большой и указательный пальцы легко и быстро снуют вверх-вниз, три тонких пальца изящно согнуты, мелькает серебристая игла, подмигивает золотое обручальное кольцо; движения у матери уверенные и быстрые, а стежки – такие тонкие, такие ровные, что можно было подумать, будто ткань (как сказала однажды сестра Иллюмината) сама себя исцелила.
Сестра Иллюмината, поднимая глаза от гладильной доски, железной щетки или пресса, следила за тем, как работает мать Салли. Восхищение монахини не выливалось в слова, но в их тихом подземном мире девочка все равно его подмечала.
А еще она видела, как сестра Жанна вздергивает подбородок при звуках смеха ее матери, точно стремится поймать теплое солнце. Как, всякий раз встречая их на улице после мессы, сестра Димфна, сестра Юджиния, любая из монахинь окидывают одобрительным взглядом купленный в лавке старьевщика костюм ее матери, безупречно перешитый и подогнанный, смотрят на воскресную одежду самой Салли, прежде лежавшую в корзинах с пожертвованиями. Невзирая на двурогие чепцы-шоры, восхищение монахинь было ощутимо и ясно.
И даже бесстрашная миссис Тирни откидывалась на спинку стула с искренним изумлением, когда мать Салли рассказывала, как «сумела за себя постоять»: когда мясник придерживал пальцем чашу весов, или когда вода в доме вместо горячей шла тепловатая, или когда страховой агент забывал делать верные пометки.
– Ты за себя постояла, – говорила тогда изумленно, восхищенно и гордо миссис Тирни, а мать Салли, воплощение силы и уверенности, подтверждала:
– Вот уж точно.
Мать с дочерью все еще спали в одной постели, как привыкли с самого рождения Салли. Они просыпались вместе и сразу после рассвета вместе спускались по лестнице. Ранние утренние прогулки с миссис Тирни закончились, когда дети пошли в школу, но Энни так сильно привыкла к заведенному порядку, что по утрам она обычно заглядывала повидаться с подругой. Пусть та и меняла квартиру за квартирой, шестеро детей Тирни подрастали настолько быстро, что новая почти сразу оказывалась тесной. Как всегда, у Лиз Тирни царил веселый хаос и беспорядок. Потом Салли вместе с выводком Тирни отправлялась в школу, а в пять минут четвертого девочка уже спускалась в подвал, размахивая ранцем, спеша рассказать, что случилось сегодня. В конце дня мать и дочь возвращались в сумерках домой под зорким взглядом миссис Гертлер, чтобы сесть за скромный ужин в столовой. Потом уборка и час на диване: Энни – с шитьем под звуки радио, Салли – с книжкой, газетой или, если в газете скверные новости, а день выдался хмурый, с молитвенником и четками. Молитвы они читали попеременно.