Раз разом повторяя молитвы, мать и дочь произносили их неизменно ясно и громко, словно их мог услышать кто-то в соседней комнате.
Они гасили свет, проверяли плиту. Зимой Энни вставала на стул, чтобы плотно закрыть фрамугу над дверью. Летом она вставала на стул, чтобы ее открыть. Мать и дочь раздевались одновременно (давно установленный порядок устранял любую неловкость, хотя они тактично отворачивались, надевая ночные рубашки), потом ложились в кровать, Энни – всегда на сторону Джима. Они держались за руки под одеялом или просто касались кончиками пальцев плеча или локтя. Шепот в темноте: не забыть про квартплату, подумать о тех платьях из корзины пожертвований – скорее всего они подойдут близняшкам Тирни, подать десятицентовик на заграничную миссию, штопальные нитки для чулок сестер, не забыть, что завтра первая пятница, а значит – никакого завтрака.
– Вы все больше на сестер похожи, чем на маму с дочкой, – стала говорить миссис Гертлер, встречая их в вестибюле.
И они обе краснели, не зная точно, что было бы предпочтительнее.
Они обедали у Тирни – обязательно на Пасху, Рождество и очень часто по воскресеньям, и, глядя на улыбчивого мистера Тирни с густыми усами, Салли думала, что и находясь рядом, он не играет такой уж большой роли. Да, он сидел во главе длинного стола, нарезал индейку или ветчину, был любезным с мамой Салли и обращался к ней самой, когда заговаривал с дочерьми, но, едва обед подходил к концу, он скрывался за газетой, или выходил на пожарную лестницу с сигарой, или исчезал в спальне так надолго, что Салли всегда удивлялась, снова его увидев в величественной ливрее швейцара, точно перед ней возникал актер на сцене: эполеты и галун, под мышкой фуражка.
– Нет отдыха усталой душе, – говорил он.
С его исчезновением в шумной квартире ничего не менялось.
Салли, когда была совсем маленькой, считала, что выйдет замуж за человека в ливрее и будет вести хозяйство в большой семье, как у Тирни, но такая мечта манила ее не потому, что ей не хватало мужского внимания. Она не чувствовала отсутствия мужчин в своей жизни, не считала себя обделенной. Мечта выросла из удовольствия, какое явно испытывала мама, гостя в шумном, забавном доме семейства Тирни: музыка и бурные разговоры, споры и мелкие перепалки. Ее мама обнимала детей Тирни, особенно младших, так, словно они были ее собственными. Она легко касалась губами их волос или качала на коленке. Как знала Салли, квартира Тирни была единственным местом на свете, где ее мать соглашалась «выпить капельку», где ее щеки пылали от смеха. Девочкой Салли черпала удовольствие в мечтах, что и у нее будет квартира и семья, как у Тирни – пусть только потому, что такая наполненная и комфортная жизнь станет прекрасным подарком для матери, которую она любила больше всего на свете.
– Уже подумываешь меня бросить? – спросила мать у Салли в темноте комнаты, в которой они всегда жили вместе.
В ее голосе звенели слезы, и от этого слезы навернулись на глаза самой Салли. Правда заключалась в том, что о матери она вообще не подумала ни в тот момент, когда нарисованный святой свет лег ей на голову, ни в прошедшие с тех пор часы.
– В нашем монастыре нет места для послушниц, – сказала мать. – Тебя пошлют в материнскую обитель в Чикаго.
– Знаю, – откликнулась Салли.
– Думаю, это грязный город, – сказала Энни.
– Мне бы хотелось его увидеть, – отозвалась Салли.
– Тебе придется научиться ухаживать за больными. Ты этого хочешь?
– Хочу, – шепотом ответила девочка.
– А потом придется поехать туда, куда тебя пошлют. Нет гарантий, что ты вернешься домой.
– Да, – откликнулась Салли.
– Ты оставишь мир, – сказала ее мать.
– Я знаю. – Это прозвучало безмятежно.
– Ты оставишь меня.
В полумраке комнаты Энни повернула голову на подушке. Свет уличного фонаря пробивался сквозь застиранные занавески, и потому она разобрала, что на глаза дочери наворачиваются слезы. Она видела, как они покатились – сияющий, серый, жидкий свет – и тут же поняла, что ее слова лишь укрепили смутную решимость дочери.