Ту же ошибку совершила ее собственная вдовая мать, когда приводила все мыслимые доводы, противясь отъезду дочери в Штаты за Джимом. У него нет работы, нет планов на будущее, да и жениться он не обещал. По меркам матери, он был не в себе: то очаровательно смеется, то мрачно молчит. И мать у него тоже странная.
Разумно, ах, как разумно было все, что она о нем говорила. Но за каждым разумным доводом старухи Энни слышала страх. Жадную потребность. Две сестры Энни жили в Лондоне. Один брат – в Ливерпуле. Ее старший брат жил на той же улице, но у него был выводок собственных маленьких детей. Мать хотела удержать при себе и для себя последнюю незамужнюю дочь, чтобы та послужила ей опорой и скрасила одиночество в последние годы перед смертью.
С каждым разумным предостережением матери Энни все больше смелела. Ее решимость росла, подпитываясь не здравым смыслом в доводах матери, но внезапным презрением к ее слабости. К ее эгоизму. До тех пор Энни думала, что мать сильнее. Что она в большей степени способна к самопожертвованию ради счастья ребенка.
Перед ее мысленным взором предстала рука карги, тянущаяся словно из могилы, чтобы схватить за юбку девушку, которая, пританцовывая, уже уходит прочь.
– Но мы же еще увидимся, – спокойно сказала в темноту Салли. – Ведь жизнь – это лишь миг.
Разумеется, сказано это было с интонациями сестры Жанны.
Достаточно скоро «внешний мир» решил, что ребенку суждена святость. Энни видела, как обычно шумные и склонные к проказам дети Тирни стали меняться (смягчались, как думала сама Энни) в присутствии Салли: они говорили тише, застенчиво ей улыбались. Скоро дочки Тирни стали брать Салли в кольцо по пути в школу и обратно, точно она гипсовая Мадонна в молитвенной процессии. Мальчики, Том и Патрик, теперь держались поодаль, потеряв уверенность, почти исполнившись благоговейного страха, хотя (как подметила Энни) все еще толкали и пихали локтями сестер.
От учителей Энни слышала, что девочка стала проводить перемены не в школьном дворе, а в церкви; как она возглавила в молитве восьмой класс, но скромно отказалась увенчать цветами статую Девы Марии и даже отдала венок глухому ребенку из младшего класса, застенчивому мальчику, у которого не было друзей.
– Это уже перебор, – обронила Энни миссис Тирни.
Осенью, когда Салли перешла в старшую школу, девочки Тирни доложили матери, что некоторые гадкие мальчишки обозвали ее «сестрой», а Салли обезоружила их, сказав: «Все верно, сестра Салли из конгрегации „Сопливые слюнявчики“».
От немногих юнцов, которые пытались ухаживать за ней в те годы (главным образом серьезных или непопулярных, не слышавших о ее религиозном призвании), она избавлялась с мягкими объяснениями и выслушивала сердечные драмы других девочек (в шестнадцать юная Матильда Тирни, как героиня оперы, умирала от разбитого сердца) с благожелательным сочувствием, пряча руки в рукава.
– Обещана Христу, – сказала за глажкой, преисполнясь восхищения, сестра Иллюмината.
Остановив грохочущий каток, Энни уперла мокрые руки в бока.
– Что за мужчина поверит обещаниям такой юной девчонки?
В монастыре ненадолго появилась красивая новенькая (через три недели сестра Августина, худая и элегантная, со смуглой кожей и запавшими глазами, вернулась к семье со спавшимся легким), и Энни заметила, как быстро Салли переняла воздушное скольжение обреченной монахини. Она знала, что в голове у дочери зреет романтическая история – история про девочку, призванную Богом, и эгоистичную вдовую мать, запирающую дверь. Это был рассказ прямо из «Житий святых», во всяком случае юных святых дев, которые вечно сталкивались с сопротивлением родителей или поклонников и которые, подняв очи горе, шли на смерть в упорном стремлении следовать зову Господа. Роль прекрасноглазого кавалера, опасного, странного и такого притягательного, играл в данном случае сам Иисус. Джим.
Сестра Иллюмината понимала доводы Энни, не одобрявшей призвания дочери. Она понимала логику поверхностной мимикрии. Ей ли изо всех сестер не знать, что по природе своей Салли склонна к дурачествам и веселью. Но сестра Иллюмината тоже видела святой свет, мелькнувший в подвальном окне. Она видела, как преобразилось лицо девочки. Энни она сказала: «Моя матушка говаривала: глаз друга – доброе зеркало».
Теперь в послеполуденные часы, когда Энни уходила по магазинам, сестра Иллюмината, оставаясь с Салли одна, нашептывала ей слова поощрения. Она сказала девочке, что ее саму к религиозному призванию подтолкнула не жертвенность, не желание пожертвовать жизнью, семьей и миром – «отказаться от того, сего и еще всякого», как она презрительно выразилась. Нет, это была мысль, что сам Христос воззвал к ней стать в этой жуткой юдоли непорочным, чистым противоядием от грязи и боли. Перед ними склоняются все смертные, сказала сестра Иллюмината. Предвечерние часы они проводили в подвале одни. Из-за первородного греха, говорила монахиня, род человеческий тянется к грязи, разврату, к нищете, к вони. Она указала на высокие окна подвала: