Скамья стояла под узким навесом, сейчас обвитым ползучей жимолостью и плющом и украшенным маленькой статуей святого Франциска. Складки одежд святого окрасились зеленью ржавчины, плющ оплел животное у его ног. Мотив черных листьев повторялся в узоре на спинке скамьи, которая тоже была тронута голубовато-зеленым. Энни сделала мысленную заметку – опустить плат Жанны перед тем, как они снова войдут в здание.
Тень навеса почти не приносила облегчения от зноя. Энни смотрела, как монахиня, достав носовой платок, вытирает пот с висков и над верхней губой. То, что монахини способны носить свои облачения в жаркие дни, особенно накрахмаленные нагрудники, закрывавшие подбородок и горло, переполняло Энни восхищением и некоторой гордостью, что они с Иллюминатой сумели сделать так, чтобы нагрудники приятно пахли – во всяком случае, в первые часы утренней духоты.
Выйдя во двор с постиранным бельем, свою собственную блузку Энни расстегнула на три пуговицы ниже, чем требовали приличия. Держа прищепки во рту, она мельком взглянула в вырез на свою грудь, когда вешала на веревку летние облачения монахинь. Без иронии или стыда она вспомнила, как приятно было прикосновение к ее коже его щеки.
Бедная сестра Жанна выглядела усталой. На лице у нее залегли морщинки, глаза запали. Она много дней работала вне стен монастыря и сейчас рассказывала о своих успехах: ослепшую вдову переселили в дом призрения Французских малых сестер, молодая мать с послеродовым маститом поправилась, ее младенец снова благоденствует. Платьица для первого причастия, которые Энни отбелила и заштопала, с большой радостью встретили в итальянской семье, где было семь дочерей – четыре собственных плюс три осиротевших кузины, – хотя одна из девочек решительно вознамерилась надеть к нему красные туфли. Сестра Жанна с сестрой Агатой дежурили у постели мистера Бэннистера, старого ветерана, старого холостяка, пока он не испустил дух, на что ушло четыре долгих дня. Но он умер не в одиночестве.
Энни, со своей стороны, рассказала, как познакомилась с новой президентшей комитета вспоможения, более милой и более молодой, чем миссис Макшейн. Та хотела собрать деньги, устроив не обычную вечеринку с бриджем, а обед с танцами в прекрасном отеле в центре города. Обе они поджали губы и приподняли брови – давнее молчаливое союзничество против дам из общества, которые творят столько добра. «Пустые вертихвостки», – говорили их гримаски.
Энни знала, что за спиной дамы называют ее «та бедная вдова», а в лицо ей они говорили: «Энни, дорогая».
– У тебя хотя бы полдня выдались свободные? – спросила сестра Жанна.
Энни кивнула.
– Ты же меня знаешь. Выбегаю глотнуть свежего воздуха, когда могу, – сказала она, процитировав сестру Люси.
Сестра Жанна кивнула. Молчаливая снисходительность к сестре Люси была их тайной с самых первых дней дружбы.
Они сидели в тени узкого навеса, а яркий солнечный свет неспешно скользил по белым рубахам на веревке. Над двором нависала черная громада монастыря, в каждом окне отражалось небо. Белые руки сестры Жанны покоились у нее на коленях. Энни видела следы собственных трудов на потертом рукаве ее одеяния: мелкие аккуратные черные стежки. У обеих женщин были золотые обручальные кольца. Энни ласково похлопала сестру по руке. Своего рода чудо, что она такая знакомая и гладкая, невзирая на годы тяжелой работы.
Они дружили так долго…
Энни кивком указала на дом.
– В какой комнате жила Сен-Савуар? – спросила она, и сестра Жанна с улыбкой подняла взгляд.
– На первом этаже. Вон в той, угловой.
Энни помнила, что ей это уже говорили.
– Когда она умерла, – негромко, с обычным своим детским изумлением продолжала сестра Жанна, – повеяло невероятной сладостью. Словно от роз. Я знаю, что уже тебе рассказывала.
Энни снова кивнула. В день, когда умерла сестра Сен-Савуар, ей скоро предстояло рожать. Был такой же жаркий, как сегодня, день. Утром сестра Жанна, как обычно, пришла в квартиру Энни со свежим молоком, чистыми простынями и спиртовой растиркой, чтобы как-то снять тяготы зноя. Не было никаких слез – они вдвоем только смеялись, пока маленькая монахиня обтирала раздутые лодыжки Энни холодной водой, и вдвоем думали о сестре Сен-Савуар на небесах: властная и гордая, вся ее боль позади.