Именно сестра Жанна предложила Энни дать ребенку при крещении имя старой монахини, чтобы у младенца была грозная покровительница.
С расширившимися глазами сестра Жанна описывала тем утром для Энни последний вздох монахини, его умиротворенность и то, как потом аромат святости залил притихшую комнату. Красота небес была в том аромате, сказала сестра Жанна. Слабый отблеск… того, что обещано. Столько небесной красоты, произнесла исполненная восторга сестра Жанна, сколько мы способны снести на земле.
Энни нисколько не сомневалась в истинности рассказанного. Сестра Жанна не смогла бы солгать. Но сама Энни была склонна соотносить подобные чудеса с рациональным миром. Сестра Сен-Савуар умерла в июле. Окна, конечно же, были открыты, а если и не были, то сестра Жанна, державшаяся за старые суеверия, распахнула их, едва старая монахиня скончалась. И конечно же, где-то поблизости цвели розы. Энни думалось, что сама сестра Сен-Савуар, пренебрегавшая любыми суевериями, сказала бы то же самое.
Глядя на окно комнаты (интересно, чья она теперь?), Энни сказала:
– Ты пришла сказать, что я должна отпустить Салли.
– Пусть попытается, – откликнулась сестра Жанна.
– Можно подумать, я как-то могу ее остановить.
Рассмеявшись, монахиня подняла их сплетенные руки к губам (губы у нее были теплые и сухие), поцеловала костяшки пальцев Энни и опустила все еще сплетенные руки себе на колени. Она подняла глаза и чуть повернула голову, чтобы проникавшие через плющ лучи могли добраться до ее лица.
– Я собиралась вступить в миссионерский орден, – сказала она, – но когда мое послушничество завершилось, Бог попросил меня пойти к бедным, чтобы за ними ухаживать. Мой исповедник предложил орден Французских малых сестер, но записал мне не тот адрес. – Она рассмеялась. – У него было так много дел – я про святого отца, – и я его не виню. Вот так я и явилась сюда. Когда до меня дошло, какую ошибку я совершила, сестра Сен-Савуар сказала: «Божья воля». И я осталась там, куда Он меня привел.
– Но не в Чикаго же, – откликнулась Энни.
– По мне, это было как на Луну, – возразила сестра Жанна. – Я никогда раньше не бывала в Бруклине. Я выросла в Бронксе.
Энни взглянула на монахиню. Так много о своей жизни в миру Жанна еще никогда не рассказывала. Это не Иллюмината с утомительными байками из ее детства. Энни задумалась: а где они теперь, где члены ее семьи из Бронкса? Уж конечно, были мать и отец, возможно, братья и сестры… Они все мертвы или просто о них никогда не говорят? И есть ли разница? Энни окинула взглядом щуплую фигурку сестры Жанны: узкие колени, детские черные ботинки аккуратно зашнурованы и едва-едва достают до реденькой травы под ногами. Она спросила себя: что убедило эту девочку затвориться в одинокой жизни, полной тяжкого труда, что заставило ее поверить, что она способна на столь долгую жертву, – она же такая крошечная, такая мягкая и нежная, никакого опыта или подготовки, никакого представления о том, что найдет в этой части мира, не говоря о том, что ее ждало в скрытых от посторонних глаз комнатенках самых отчаявшихся обитателей огромного города. Что подтолкнуло ее считать, будто она способна вынести такую жизнь?
– Что твоя мать думала о твоем призвании? – спросила Энни.
Сестра Жанна помешкала, потом осторожно ответила:
– Уверена, она была счастлива на небесах. – Она снова аккуратно промокнула подбородок и губы.
– Если Салли уедет в Чикаго, это разобьет мне сердце, – просто сказала Энни.
Рожки белого чепца сестры Жанны обратились к зданию монастыря. В садик слабо доносились дребезжание и крики с улицы. Упал мусорный бак. Лязгнули шестерни. В установившейся тишине сестра произнесла:
– Я видела его. Когда Салли была маленькой. Вон там. – Она кивком указала на окна монастыря, расцвеченные голубыми и белыми отблесками неба и летних облаков. – Я про Джима. В коричневом костюме. Он выглядел как обычно. Был материальным, плотным, как камень.
Энни кивнула. Сестра Жанна не способна была солгать.
– Это правда был Джим?
– Да, – прозвучал исполненный сожаления ответ.
– Ты никогда не видела его живым, – напомнила Энни.
Жанна покачала головой:
– Не видела.
– Но ты его узнала.
– Да, – шепнула монахиня. – Бедняга. – Затем она резко втянула сквозь зубы воздух, точно реагируя на внезапную боль в боку. – Есть ли худшее страдание для души? – продолжала она. – Навсегда застрять в ловушке смертного тела. Никакого облегчения.