Выбрать главу

По проходу, направляясь (с ужасом догадалась Салли) на место рядом с ней, пробиралась пухлая дама с двумя громоздкими сумками, полными покупок. Девушка смотрела, как дама размещается рядом: внушительный зад, темное пальто и короткие суетливые руки. Салли улыбнулась ей, прикидывая, что лучше – разочарование, что на остаток долгой поездки скамейка не будет принадлежать ей одной, или возможность общения. Ей вспомнился аттракцион на Кони-Айленде, когда смотритель иногда сажал в твою кабинку случайного малыша. Близняшки Тирни вечно возмущались, но, когда на американских горках начинался подъем, Салли предпочитала чувствовать чье-то плечо, пусть даже чужого человека.

Женщина довольно долго обустраивалась: втиснула сумки с покупками между своими коленями и противоположной лавкой, откинулась на спинку, проверить, как получилось, и снова наклонилась, чтобы повозиться со своей поклажей. Всякий раз, когда она шевелилась, от ее одежды веяло запахом искусственных фиалок и (плохо скрытым фиалками) маслом для жарки. Наконец она снова откинулась на спинку. Женщина дышала тяжело, но в странном ритме – не как запыхавшийся человек, опаздывающий на поезд, нет, это скорее было быстрое, глубокое, взволнованное пыхтение животного, спасающегося бегством.

Салли взглянула на коричневые сумки, ручки которых были связаны грязной бечевкой, уголком глаза уловила, как вздымается грудь пыхтящей женщины, и испытала приступ странной паники, точно ее волос коснулось крыло летучей мыши. Нет, ей не изменило мужество в самом начале ее великого приключения. Это был перехватывающий горло, скручивающий позвоночник страх, такой же неожиданный, какой охватывает, когда оступаешься во сне, рефлекторное вздрагивание, внезапный резкий вдох.

Она отвернулась к окну. Поезд шел по туннелю, который вел за черту города, вспышками сменяли друг друга участки света и темноты. Разумеется, Салли всю свою жизнь ездила в подземке. Она привыкла путешествовать под землей, как любой житель Нью-Йорка. Но прикосновение ужаса (она взаправду подняла руку, чтобы коснуться шляпки, словно та как-то изменилась) отдавалось в ней снова и снова. Ужас словно дребезжал у нее в костях. Никогда прежде, когда она спускалась в подземку, ей не приходилось задумываться о крепости стальных балок и бетона или о гениальном труде инженеров и кессонщиков, – ведь именно благодаря им вода, земля и камни не обрушивались людям на голову.

Никогда прежде она не задумывалась об ужасающем и глупом чуде перемещения по выдолбленным магистралям.

Никогда прежде не соотносила несущуюся мимо черноту, вонь земли, сажи и стали с миром мертвых, подложкой мирных кладбищ… То место, где лежал ее отец, в зной и в дождь, всегда было мирным… Да и сама она всегда беспечно сбегала по уходившим под землю ступеням в подвал монастыря…

Салли посмотрела за окно поезда в выдолбленную темноту. Она сказала себе, что душа, конечно же, поднимается к небу, но ведь тело до Судного дня проводит время тут, в этой черной подложке яркого мира. Почему она никогда не думала об этом прежде? Тело отца ждало здесь в неподвижности и выглядело во многом так же, как в последний раз, когда видело солнечный свет: та же одежда, те же волосы, те же терпеливо сложенные руки. Без обуви (это ей рассказал кто-то в школе)… и плоть медленно слезает с костей.

Внезапно поезд залило солнечным светом – как взрыв, как удар молнии. Салли, возможно, даже подскочила.

Надавив на нее плечом, дыша в шею, соседка спросила:

– Вы в Чикаго направляетесь?

Салли повернулась к ней.

– Да, – ответила она, радуясь, что в стекло бьет дневной свет, пусть уже и с лиловым оттенком подступающего вечера.

– Я тоже, – сказала соседка.

Кожа ее лица была бугристая, основательно напудренная, с россыпью грубых волосков. Она была моложе, чем показалось вначале, об этом говорила упругость подбородка и щек, чуть блестевших от пота. Помада у нее была яркая. И когда она открывала рот, то на мелких серых зубах показывались частички помады.