В проходе рядом с ней возник маленький ребенок. Во всяком случае, это было существо с крошечным тельцем, тонкими руками и ногами, но с большим и грязным лицом. Голова у него была неравномерно обрита: в одних местах до самой белой кожи, в других же торчали черные волосы, отчего череп казался покрытым вмятинами и деформированным. На голове, подбородке и на носу у ребенка красовались струпья. Мгновение он стоял около нее, покачиваясь от движения поезда. Потом положил руку на подлокотник пустого места и улыбнулся, показывая кривые и серые, почти зеленые зубы. Улыбнувшись, Салли поздоровалась с ним.
– Ты едешь в Чикаго? – спросила она.
Он пожал плечами. Вокруг носа у него запеклась белая короста.
– Хочешь кусочек шоколада? – спросила она его.
Он приподнял светлые брови. Салли заметила темно-бордовый струп вдоль одной из них. От движения ранка как будто вскрылась, на брови выступила сукровица. Салли открыла сумку, чтобы достать приготовленный матерью ужин, и уже нашарила шоколадный батончик, как с сиденья впереди нее высунулась рука, пошарила в воздухе, пока не коснулась плеча, потом воротника ребенка и рывком дернула его с глаз долой, почти сбив с ног. Салли услышала женский голос: «Сидеть!» – и шлепок ладони о тело.
Ребенок не издал ни звука, но мужчина через проход снова поднял глаза от газеты, посмотрел на то, чего не могла видеть она, снова взглянул на нее и печально покачал головой.
Противная соседка не возвращалась довольно долго, а когда вернулась и снова ввинтилась на сиденье, запах фиалок уступил вони немытого тела, а вонь масла для жарки стала почти осязаемой.
К тому времени Салли достала молитвенник (ей очень хотелось бы открыть роман, но она испугалась, представив, к чему может привести разговор о нем), женщина тут же подчеркнуто наклонилась, чтобы посмотреть, что она читает. Потом снова откинулась на спинку.
– У вас парень когда-нибудь был? – спросила она.
Салли перевернула страницу и, кивнув, извиняясь пожала плечами, точно слишком поглощена молитвами, чтобы разговаривать. Но она заранее отрепетировала, как, если женщина надавит, использует имя и личность Патрика Тирни, которого знала всю свою жизнь, чтобы создать портрет настойчивого ухажера, которому в конечном итоге отказали. В истории, которую она рассказала бы, если бы соседка стала наседать, воображаемый Патрик Тирни выглядел лучше, чем в действительности, вроде высокого Чарли с голубыми глазами, а его семья – повыше рангом (отец – не швейцар, а солдат) и профессия тоже (не рабочий, а студент-медик). Она сказала бы этой неотесанной женщине, что Патрик Тирни с трудом сдерживал слезы (стоически), когда сегодня провожал ее на вокзал, – в реальности же он просто сказал вчера вечером, когда заглянул попрощаться с сестрами: «Гарантирую, ты вернешься. Такая жизнь не для тебя».
Но разбитная соседка не стала наседать. Взмахнув рукой, точно зная, что кивок Салли – ложь, она наклонилась порыться в сумках. Из одной она достала сэндвич (теперь запахло ливерной колбасой и луком) и принялась молча, но жадно, с пыхтением есть.
По мере того как мир за окном утрачивал свет и краски, пассажиры принялись доставать еду, и вагон заполнила вонь мясных консервов, сыра и старых яблок. Сигаретный дым, как туман, собирался над головами и шляпами пассажиров. В одном конце вагона вспыхнула ссора. Салли увидела, как проводник остановился в проходе одернуть дебоширов. Мимо снова прошел бритый ребенок, как в трансе балансируя между сиденьями. Несколько минут спустя, когда поезд дернулся, он издал вопль, перекрывший даже лязг колес и гул локомотива. Его мать, которую Салли со своего места не могла видеть (только часть смятой матерчатой шляпы на тонких седеющих волосах в проеме между спинкой и стеклом), спала, привалившись к окну. Услышав крик, она вскочила и, горбясь, бросилась бегом по проходу. Секунду спустя она уже тащила мальчика назад. Тот вопил. Руками он прикрывал глаза, а рот превратился в заплесневелое отверстие. Швырнув мальчика на сиденье, мать нырнула следом. Снова послышался звук затрещины, но на сей раз с явным эффектом: возмущенные вопли мальчика поднялись на регистр выше.
– Заткнитесь! – потребовал кто-то.
– Поделом им, – сказала соседка Салли.
Мужчина через проход аккуратно сложил газету, сунул себе под мышку и натянул на глаза шляпу.
Когда Салли наконец решилась встать со своего места и воспользоваться туалетом, пол там оказался мокрым. Подошвы ее ботинок неприятно липли к полу, когда она возвращалась на свое место. Салли пошла в вагон-ресторан под конец обслуживания, как советовали сестры, но ей пришлось ждать в качающемся коридоре, и, пока она ждала, мимо протиснулся мужчина, от которого пахло алкоголем, причем он не просто протиснулся, а практически прижался своей грудью к ее, дыша ей в лицо перегаром. Когда Салли наконец усадили, за столиком уже сидела девушка одних с ней лет (Салли не сомневалась, что уж она-то ее возраста) и заканчивала обедать. Одета она была в элегантный темный костюм и шляпку с вуалью, и поначалу Салли испугалась, что это богатая девушка из преуспевающей семьи, из тех, что фыркали, меряя ее взглядами в церкви. Но не прошло и минуты, как Салли заметила, что ткань на жакете девушки лоснится, а обшлага обтрепанные. Салли умела распознавать подержанные вещи. И вуаль была порвана. Девушка попыталась скрыть это при помощи шляпной булавки, но вуаль расползлась и распушилась, выставив на всеобщее обозрение прореху, словно шляпка насмехалась над своей недостойной владелицей. Салли поняла, что внешний шик девушки – сплошь видимость.