У могилы Рыжий Уилен сидел. Он был настолько старый и худой, что словно потерялся в собственной одежде. В своей военной форме. Теперь, на ярком свету, Патрик заметил выцветшую полоску вдоль штанины на вытянутой ноге. Солнечный свет отразился от золотых пуговиц на куртке и медали на груди старика. Из-за широкого лица и густых волос казалось, что голова его парит над узкими плечами как огромный воздушный шар. Она даже будто приподняла его со стула, когда служба закончилась и гроб (без флага, потому что служил-то Рыжий Уилен) опустили в недавно вырытую яму. Но на самом деле встать ему помогла маленькая женщина, тетя отца по имени Роуз, она же вложила ему в руку костыль, которым было удобно пользоваться, двигаясь по мягкой и неровной травянистой земле. Как бы он ни горбился, она все равно доходила ему только до плеча. Его сиделка.
По пути назад в город друг юности был исполнен сожаления (цокал языком при каждой фразе) из-за потерянных лет, утраченных лет их общей юности. Не поинтересовавшись планами Патрика и его отца, он отвез их в семейный дом в Покипси на ленч. Дом оказался красивым: высоким и узким, со светло-красной черепицей и белыми наличниками. Маленькая веранда, раскидистый дуб, отцветающие нарциссы, поникшие головками, еще не расцветшая сирень в палисаднике, эркер с кружевными занавесками.
Гости парковали машины по всей тенистой улице или подходили по тротуару, пока отец с сыном и цокающий языком друг шли по вымощенной плитами дорожке. Как раз когда они подошли к белым, крашеным ступеням террасы, на разбитую подъездную дорожку свернула черная машина похоронного бюро. Водитель открыл дверь для тети Роуз, а та в свою очередь помогла выйти Рыжему Уилену. Вместе они медленно пересекли лужайку.
Приветствуя их, друг отца сказал:
– Мисс Тирни, Рыжий. – И отступил на шаг, позволяя им увидеть Патрика.
Сорвав с головы соломенную шляпу, мальчик прижал ее к сердцу, ожидая, что его представят этому немощному мужчине, который когда-то был солдатом. Но никто не сказал ни слова. Его отец отошел, уже поднялся на несколько ступенек и теперь стоял у входной двери, прижимая котелок к груди. Он открыл перед стариками дверь и посторонился, придерживая сетчатый экран. Тучный друг его юности хмыкал, но так тихо, что казалось, звук исходил от птиц, чирикавших на дереве.
Тетя Роуз улыбнулась, поддерживая под локоть Рыжего Уилена. За черной вуалью сверкали только ее глаза и зубы. Поскольку никто никого никому не представил, Патрик сказал просто:
– Здравствуйте. Как поживаете?
Рыжий Уилен сосредоточился на медленном продвижении костыля, который он перетаскивал с лужайки на синеватый сланец дорожки. С близкого расстояния Патрик различил, что расчертивший его кожу, лишивший уха и выбеливший с одной стороны волосы шрам лишь делает более заметной красноту, которой наделила его кожу природа, и разрушительную работу времени на его изборожденном морщинами старческом лице, шее и единственной, почти высохшей руке.
– Я – Патрик Тирни, – сказал наш будущий отец, обратившись к старику. Тот откинул назад голову. – Вы пошли на войну за моего дедушку. Вы пошли вместо него.
И не понимая почему, ведь он знать не знал своего деда, своего тезку, он внезапно испытал потрясение. Почувствовал, что щеки у него вспыхнули, а в горле возник ком подступивших слез. Внезапно он ощутил всю боль, от которой захотелось оскалиться (исковерканная плоть, грязь и вой крови), которую, наверное, вынес этот человек. Страдание.
– Я – Патрик Тирни, – повторил он уже смелее. – Я – внук.
Тетя Роуз похлопала его по плечу выходного пиджака.
– Так и есть, – сказала она, точно за что-то хвалила.
Но Рыжий Уилен промолчал. Маленькие глаза на широком лице на мгновение поднялись, прошлись по Патрику и снова опустились к насадке на костыле. Он перенес костыль на другую плиту, прыгнул на одной ноге: одинокий ботинок – широкий и поношенный, дыхание – натужное. Тетя Роуз поддерживала его под локоть. От одежды Рыжего Уилена, когда он протискивался мимо, повеяло нафталином.
Они поднялись по ступенькам – тетя Роуз шла рядом со стариком, обхватив его рукой за спину. Рыжий Уилен не обратил внимания и на мужчину в дверях. Склонив голову, сгорбив спину, он проследовал в темные недра дома, его медаль (ведь это действительно была медаль на засаленной ленточке, хотя, по словам нашего отца, кто знал, откуда она взялась и кому принадлежала) елозила по потертой ткани солдатской куртки.
Ни один из них – ни отец, ни сын (красивый плод жертвы Рыжего Уилена) – не представляли ни малейшего интереса для старика, не стоили того, чтобы отвлекаться на них от намерения попасть внутрь и получить свой ленч.