Сестра Аквина надолго не задержалась. Происходило это в конце января. В студеную пору сестры трудились не покладая рук. Уже надев плащ, она положила руку на локоть Салли, поводила головой, точно хотела как следует рассмотреть девушку косящими глазами.
– Какая же ты молодец! – сказала она с порога. – Сидишь тут вот так!
И Салли склонила голову на старый манер, как сделала бы, принимая похвалу в прошлом году, до поездки в Чикаго, словно неведение сестры Аквины, не знавшей ничего о епитимье Салли и ее обстоятельствах, восстановило ее невинность. Как будто благодаря неведению сестры Аквины доброту Салли, ее милосердный труд снова ничто не омрачало.
Пока миссис Костелло дремала в кресле (ее дыхание было неровным, отягощенным мокротой), Салли еще раз обошла тесную спальню. Воздух в комнате был грязно-желтым, потолок испачкан потеками воды горчичного цвета, швы выцветших обоев сделались светло-коричневыми. За задернутыми кружевными занавесками тени казались хрупкими и ломкими, как старая бумага. Нескончаемое шипенье и скрежет батареи напоминали бульканье грязной уличной воды, сбегающей в ржавый водосток.
Салли тихонько обошла кругом кровать, которую сестра Аквина аккуратно застелила и заправила, и узкий сундук с приданым в изножье. Проходя, она остановилась, чтобы на несколько дюймов приподнять его крышку (оттуда пахнуло кедром, вспыхнули белым свернутые простыни), и снова ее опустила, услышав, что миссис Костелло зашевелилась.
Она приблизилась к туалетному столику. Две куклы с фарфоровыми лицами повалились одна на другую. На них были одинаковые платья – с длинными рукавами и пышными юбками, с пожелтевшим кружевом по вороту и на манжетах, выцветшая ткань продернута еле заметной яркой ниткой, у одной – голубой, у другой – малиновой. У куклы в малиновом платье один глаз запал. Фарфоровые лица у обеих были испорчены, пошли мелкими трещинками. Взяв малиновую, Салли с удивлением обнаружила, что руки и ноги у нее утяжелены песком или опилками.
В бесформенности куклы было что-то роднившее ее с самой миссис Костелло.
Салли, которая совсем недавно сама была девочкой, пришло в голову, что хватит малейшего полета фантазии, чтобы оживить куклу. Бедняжка: она так мило улыбается, ей так одиноко с сестрой на полке. Но некое отвращение – к возрасту куклы, к ее вдавленному глазу – заставило Салли воспротивиться детскому импульсу оживить игрушку, проявить к ней сочувствие.
– Положи на место, – велела миссис Костелло. Ее голос, несколько капризный, звучал натужно от мокроты. – Она не твоя.
Салли вернула куклу на туалетный столик.
– Наверное, вы с ней играли. – Она подошла к миссис Костелло. – Когда были маленькой.
Миссис Костелло силилась сбросить халат – дергала за отвороты, скребла фланельку на груди.
– Мне жарко, – сказала она. – Сними это с меня.
Салли остановила ее руку. За многие недели, проведенные с миссис Костелло, монахини научили девушку, что больную так же легко отвлечь, как ребенка.
– У вас очень красивые куклы. – С этими словами Салли отвела руку миссис Костелло от халата. Против воли она подмечала ненужные детали: тонкий ободок обручального кольца, птичьи косточки бледных пальцев и рук, плоскую узкую грудь под толстым халатом и сильно пропитанной маслом фланелькой.
Миссис Костелло подняла глаза на Салли. Мельчайшие сосуды, гнавшие кровь к ее векам, проступали на них ярко-красным узором.
– Они моей матери, – тихо произнесла она. – Это она мне их подарила.
– Ваша мама еще жива? – спросила Салли, поймав себя на том, что подражает голосу разбитной толстухи из поезда. Подражает ее фальшивой утонченности. А с виду и мухи не обидит. Некоторые лишь кажутся невинными и искренними, а на деле лгут и изворачиваются. Она покраснела – так стыдно ей стало от собственной фальши.
Миссис Костелло покачала головой.
– Ревматическая лихорадка, – сказала она. – Я тоже ею переболела, но мать от нее умерла. Мне было всего тринадцать.