Стараясь двигаться как можно быстрее, Салли откатила инвалидное кресло от окна и завела к деревянной тумбочке. Все это время миссис Костелло снова и снова требовала поспешить, изо всех сил старалась встать на единственную ногу, скорее мешая, чем помогая. Едва они оказались у тумбочки, Салли взяла ее под локоть и помогла встать, потом нагнулась, чтобы поднять полы халата. Как раз когда она наклонилась, а ее ухо оказалось у талии миссис Костелло, та ударила ее по спине, приговаривая:
– Скорее, чтоб тебя, скорее!
Салли собрала тяжелую ткань халата и фланелевой ночной рубашки, задрав их выше коленей женщины. Шрамы крест-накрест на культе. Грубые следы швов светятся, как серебро. На самой культе кожа собралась складками к середине, казалась подоткнутой, как свернутый носок. С объемистым халатом было трудно управиться. Несколько раз полы выскальзывали, пока Салли пыталась их собрать, потом сползла вниз и ночная рубашка. Прислонясь к вонючей груди миссис Костелло, обхватив руками ее тощее тело, Салли исхитрилась собрать складки и халата, и ночной рубашки на спине женщины, над ее бледными ягодицами. Она развернула больную на ее единственной ноге. Опустившись с глухим стуком на стульчак, миссис Костелло опорожнила кишечник. Не выпуская из рук складки одежды больной, Салли отвернула лицо от запаха и плеска.
Миссис Костелло сидела, опустив плечи.
– Извини, – сказала она. И с тихим хлопком вытолкнула из себя новый поток мочи и вони.
Задерживая дыхание, Салли быстро вытерла бледный зад миссис Костелло и едва не расплакалась, когда грубая бумага порвалась и влажные экскременты испачкали ей пальцы. Отмотав еще бумаги, она промокнула грязь на руке, а потом – совсем не мягко – подняла женщину, опустила на ней одежду, отряхнула полы и снова повела назад в кресло, задерживая при этом дыхание. Кресло она откатила назад к окну.
Ей хотелось только одного: сбежать. Опустить руку в тазик с отбеливателем.
– Пойду приведу себя в порядок, – сказала она. – А потом принесу вам бульону.
Миссис Костелло запустила руку под ночную рубашку, корябая наложенную сестрой Аквиной припарку.
– Сначала горшок вынеси, – велела она.
Она сидела, задрав подбородок, а потому вид у нее был надменный. Перебирая руками, она вытащила мокрую ткань из-под халата, поднесла обвисшую фланель к носу и презрительно бросила на пол у кресла – плоды ухода и заботы сестры Аквины.
Запахнув полы халата на шее, миссис Костелло величественно изрекла:
– Не оставляй тут эту дрянь.
Собака (в этой версии истории была только одна) вцепилась ей в юбку, а когда она пыталась вырвать подол из ее челюстей, цапнула за руку. Она хорошенько ее пнула, а когда поворачивалась, чтобы уйти, та укусила ее за ногу. Вскрикнув, она ударила ее по голове, и («Цап! Хрусть, хрусть!» – приговаривала она) псина вцепилась ей в лодыжку, а может, в голень. Снова закричав, она привалилась к столбу, полезла наверх, оцарапала лицо, свою бедную щечку о шероховатое дерево, но держалась за столб изо всех сил, собака же старалась стащить ее вниз. Она услышала, как сбегаются с улицы женщины. Потом – крики из квартир над головой. Мужчина без пиджака в подтяжках схватил доску (во дворе всегда была настоящая свалка) и швырнул в собаку. А ее саму снял со столба. Столько лет прошло, а она помнит его сильные руки.
Сидя в кресле-каталке у окна, миссис Костелло снова заплакала.
Этот мужчина отнес ее домой, еще больше расцарапывая пораненную щеку о подтяжки. Ее чулки пропитались кровью. Ее туфля потерялась. За ними бежала толпа женщин в передниках и с полотенцами в руках, в квартире они ее обступили. Льняные кухонные полотенца, фартуки из батиста и грубого набивного ситца… откуда-то взялась еще и стерильная вата. С нее сорвали чулок. Нога раздулась, из нее что-то сочилось. Кровь, повсюду кровь. Вата липла к ранам. Кто-то принес таз. Кто-то плеснул на раны перекисью водорода, и она взвыла. На ранах вскипела пена.
– Это все дело давнее, – мягко сказала Салли. – Давайте ради разнообразия поговорим о чем-нибудь приятном. – На коленях у нее стояла миска бульона, уже остывшего.
Миссис Костелло покачала головой. Нога пульсировала, сказала она.
Нога все пульсировала и пульсировала. Когда муж пришел домой, то упал на колени у дивана, где она лежала. В комнате все еще толкались женщины. Они сказали ему, что лучше оставить все как есть, нога ведь перевязана. Они замахали на него полотенцами и передниками, прогнав его прочь. Нога все пульсировала и пульсировала и раздулась под бинтами из рваных тряпок. Раздулась, как поднимающееся тесто. Из нее стал сочиться зеленый гной. Бинты потемнели. Пальцы на ноге стали черными. Женщины метались по комнате.