А потому утром, когда Салли, все еще в халате, села за кухонный стол, заставленный тарелками и чашками, и сказала, что она больше не с сестрами, миссис Тирни смогла лишь улыбнуться. Утро выдалось холодное и хмурое, за окном ледяной дождь стегал внутренний двор. Лиз Тирни только порадовалась, что девочке не надо выходить из дому в такую погоду, пусть даже чтобы утешать больных.
– Приятно вставать по утрам, – нараспев сказала миссис Тирни, заваривая еще чайничек чаю. – Но еще приятнее понежиться в постели.
А потом – не прошло и двух недель – миссис Костелло слегла с пневмонией, а мистер Костелло решил исправиться. Энни сообщила об этом Лиз Тирни, не проронив ни слезинки. Она как будто еще больше его за это полюбила. Он с ней порвал, а после отправился на исповедь, и Энни сказала:
– Ну вот и конец.
– А ты? – спросила Лиз Тирни. – Ты тоже исповедалась?
Энни на нее шикнула – они как раз шли под руку через холодный, лишенный листвы парк. Она сказала, что едва ли сможет завести разговор на эту тему в церкви, со священником. Да бедняга просто умрет от смущения, так ведь?
Им пришлось опереться друг на друга, так они хохотали. Впрочем, будучи католичками, обе знали: на карту поставлена бессмертная душа.
– Можно было бы коротенько исповедаться, – предложила Лиз. – Не вдаваясь в подробности.
Но Энни упрямо покачала головой:
– Я ни о чем не жалею.
Тем вечером, сырым вечером в начале февраля, Салли вернулась в дом Тирни после смены в отеле и поднялась к себе. Через час они с близнецами должны были идти в кино. Она только и успела, что снять обувь с чулками, и как раз сушила волосы полотенцем, когда в дверь тихонько постучали. Вошла миссис Тирни и, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Щеки у нее ярко горели, словно она только зашла с мороза.
– Тебе следует знать, – без экивоков начала миссис Тирни, – что ситуация изменилась. Для твоей мамы. – Она всмотрелась в лицо Салли, точно проверяла, нужно ли говорить что-то еще. И как будто была слегка разочарована, что нужно. – Гость к ней больше ходить не будет. Его жена заболела. Он считает, что долг велит ему быть с женой. – Тут она приподняла брови, словно спрашивая: «Теперь понимаешь?» И с облегчением улыбнулась, как будто Салли ответила ей вслух: «Да, понимаю».
Но на самом деле Салли вообще ничего не сказала.
Выпрямившись, миссис Тирни вытерла руки о передник, хотя они и так были совершенно сухими.
– Разумеется, тут тебе всегда рады, – сказала она. – Можешь оставаться, сколько захочешь. Но никто не удивится, если ты решишь от нас уйти и вернуться к себе домой. – Она разгладила передник поверх юбки, в голосе у нее звенели эмоции, которых она не могла скрыть: – Теперь твоя мама осталась одна. Совсем одна.
Неподвижность
Все лампы были зажжены в квартире миссис Костелло, хотя в окно спальни бил дневной свет. В похоронной тишине молча сновали две монахини – сегодня сестра Жанна и сестра Люси. Когда пришла Салли, сестра Жанна раскладывала по ящикам и шкафам постиранное белье. Сестра Люси как раз повернулась от лежащей в постели миссис Костелло, – свисавший у нее с шеи стетоскоп казался совсем черным рядом с серебряным крестом на фоне белого нагрудника. Маленькое лицо миссис Костелло сделалось восковым. Как сказала сестре Жанне сестра Люси, она была «слаба, как котенок». В углу под окном стоял обтекаемый кислородный баллон, рядом маячила белым призраком кислородная палатка.
Сестра Люси взглянула на Салли, остановившуюся на пороге спальни миссис Костелло, и безразлично бросила:
– А, ты здесь. Хорошо.
Она пригладила рукав искривленной рукой. Затем потянулась в карман за наручными часами на потертом кожаном ремешке.
– Ладно, я пошла, – сказала она. Взяв Салли за локоть, она вывела ее в гостиную. – Ты надолго или просто заглянула? – спросила она. Ее взгляд скользил по комнате, а складка губ подсказывала, что она уверена: любой ответ окажется неудовлетворительным. – Поскольку мне говорили, что именно этот труд милосердия ты забросила, – продолжала она, – что вполне объяснимо, ты не обязана. Тебя вообще никто не обязывал приходить. Но Жанна переутомилась. Ей не помешала бы помощь, пока мистер Костелло не вернется домой. Его женушка поправляется, но медленно. – Она прищурилась из недр чепца. – Мистер Костелло придет, как только сможет. Теперь так каждое утро. Слышишь, что я говорю?