Она планировала обменять собственную бессмертную душу на смертное счастье матери.
Нелепый план. Даже зайдя так далеко, Салли понимала, насколько он нелепый. Она поняла, что он нелепый, как только он у нее появился (по пути домой из отеля той горькой ночью, когда она думала про комнатный жасмин и сирень, про свадьбу в июне, про то, что только жалкая калека, сплошь кровь, вонь и жалобы, птичьи косточки и бледная кожа, преграждает матери путь к счастью, к месту на небесах). Она понимала, насколько он нелепый, вчера, когда уговаривала сестру Иллюминату подняться наверх в часовню на трехчасовую мессу («Неужто вам не хотелось бы помолиться в часовне, сестра? – спрашивала она. „А с виду и мухи не обидит…“ – Как давно вы в последний раз провели пару часиков днем вдали от своей гладильной доски?»), а потом насыпала в лиловый платок квасцы сестры. Салли знала, они существуют для того, чтобы сделать огнестойкими платы монахинь, пожертвованные пеленки для младенцев, кухонные занавески. И все это время она повторяла себе, что ее план нелепый. Она ни за что этого не сделает. У нее духу не хватит.
Но как-то она проснулась рано утром в своей кровати в доме Тирни. Звуки обычной утренней безумной суеты эхом доносились сквозь стены. Топот ног по лестнице, мистер Тирни барабанит в дверь ванной. Девочки жалуются, что им тоже туда надо. Обычный припев: «Можно я надену твой… Можно мне одолжить твой…» – на четыре голоса. И Патрик зовет Тома, а миссис Тирни – близняшек. Мистер Тирни красивым баритоном напевает мотивчик без слов, проходя по коридору мимо двери Салли. Свисток чайника и шипенье жарящегося на сковородке бекона. Подгорающий тост. На нее нахлынуло воспоминание о том, как она уловила похожий запах в квартире матери, когда нежданно переступила порог и поверила, глупо, ошеломленно, но искренне поверила, что в ее отсутствие вернулся отец, вернулся, чтобы вернуть счастье матери, ее яркий смех, ее жизнь. Чтобы она не была совершенно одна.
Салли понимала, что план нелепый, когда поднималась утром с кровати и одевалась в холодной комнате, а потом солгала миссис Тирни, что пойдет в монастырь повидаться с матерью. Сама ложь, произнесенная вслух, на шаг приблизила ее к осуществлению нелепого, ужасного плана. Она произнесла эту ложь, вышла из дома, и внезапно из полета воображения ее задумка переместилась в область возможного. Возможно, она и правда способна что-то совершить, чего-то добиться: спасти жизнь матери тут, на земле, и там, на небе.
«Пойду в монастырь повидаться с матерью», – солгала она без заминки и вышла из дома, а потом поднялась в квартиру миссис Костелло. Толкнула дверь и вошла. Солидная пригоршня квасцов в надушенном носовом платке.
И вот она здесь – один на один со своим планом у кровати миссис Костелло.
Зачерпнув ложкой чай, Салли медленно поднесла ее к губам больной. Миссис Костелло послушно глотнула, сомкнула губы. А потом покачала головой. Она кашлянула, вложив в это проявление слабости всю свою силу, и сказала:
– Хватит.
– Еще пару ложек, – попросила Салли.
Она чувствовала, что как на щеках у нее выступает лихорадочный румянец, как из-под воротника к лицу поднимается неестественное тепло. Миссис Костелло вяло проглотила еще ложку. Губы у нее были сухие и тонкие. Над верхней пробивались светлые волоски. Кости подбородка и скул проступали под кожей. Она была худой и бледной, и ее тело почти исчезло. Ее самой тут почти не было. Точно в комнате совсем пусто: груди нет, узкие бедра, и только одна здоровая нога под простыней и покрывалом. А ведь столькому мешает…
Салли зачерпнула смесь со дна чашки.
В спальню вернулась сестра Жанна. Она тоже держала в руках чайную чашку и ложку.
– Если бы вы чуть-чуть поели, миссис Костелло… – начала она, подходя к кровати. – Может, немного яблочного пюре?
Миссис Костелло все еще кашляла, но уже изящно, слабо и жалобно отнекивалась. Она опять откинулась на подушки.
– Посторонись-ка, милая, – сказала сестра Жанна Салли и втиснулась между ней и больной.
Отвернувшись к туалетному столику, Салли мельком увидела собственное отражение в зеркале. Она выглядела бледной и взъерошенной, с дикими глазами – такая нелепая. Было что-то безумное в том, как она прижимала к груди хрупкую чашку и блюдце. Что-то безумное в самой идее: заткнуть женщине горло. Остановить ее дыхание. Положить конец ее бесполезной жизни, ставшей бременем для всех, – лишь бы получить то, чего она жаждет для матери, которую любит больше всего на свете.
Салли посмотрела на молодые лица на свадебной фотографии.
Две здоровых ноги миссис Костелло в атласных туфлях под кружевным подолом платья. Черные волосы мистера Костелло, густые и волнистые, блестят от помады.