Куклы с фарфоровыми лицами на туалетном столике были ужаснее.
Салли заплакала. Она опустила голову. Она полностью отдалась плачу. Она вообще ни о чем не думала – ни о последнем часе, ни о последних неделях или днях, ни о предстоящих часах. Сестра Жанна обняла ее за талию. Салли чувствовала, как в ее бок вжимается маленькая ладонь монахини, притягивает и отпускает, притягивает и отпускает. Все, что она планировала, воображала, все, на что надеялась, все ее удручающие сделки с самой собой, с Богом, с прошлым и с будущим, обратились в ничто перед этой неподвижностью. Какое-то мгновение она даже не могла вспомнить, что ее сюда привело или что означает эта смерть. Она просто плакала. Запах свечного воска и мыла, одеяния сестры Жанны, чистого носового платка, который маленькая монахиня мягко вложила ей в руку. Сестра Люси. Шум дождя за окном, журчание в водосточных трубах. Неподвижная женщина на кровати, и запах – запах смерти, животной смерти, мертвой мыши за стеной – заползает в комнату…
Сестра Люси прошептала (Салли никогда раньше не слышала, чтобы она шептала):
– Скоро придет мистер Костелло.
Иными словами, Салли лучше было уйти.
Все еще вытирая слезы, она вернулась с сестрой Жанной в гостиную. Надела пальто и шляпку (казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как она их сняла), но ей пришлось вернуться в кухню за сумочкой. Сестра Жанна последовала за ней.
– Выпей воды перед уходом. Ополосни лицо холодной водой.
И Салли послушно подошла к раковине. А потом, когда она повернулась, сестра Жанна протянула ей сумочку. Застежка была открыта. Сестра удерживала ремень лишнюю секунду, которая потребовалось ей, чтобы поднять голову и встретиться глазами с Салли.
– Ты никакого вреда не причинила, милая, – сказала сестра Жанна. – Что бы ты ни намеревалась сделать. Господь справедлив. Он знает правду.
Салли спустилась по узкой лестнице дома миссис Костелло и прошла шестнадцать кварталов до отеля. Улицы гудели от голосов, стука дождевых капель, грохота машин и грузовиков. Кто-то кричал, несколько девочек у дверей магазина смеялись, мимо текла река серьезных лиц под зонтиками, одни прохожие смотрели на нее, другие отводили взгляды, и ни один не подозревал (на краткое мгновение поверила она) о неподвижности, которая их настигнет. Захватит черты их лиц, их жестикулирующие руки, их шевелящиеся губы и вздымающуюся грудь. Дойдя до отеля, Салли увидела спешивших людей, быстрое движение дверей, от которого словно вспыхивали стекла, самого мистера Тирни в бежевой униформе, со свистком у рта, с поднятой рукой, а черная мостовая сверкала у него под ногами как лакированная кожа. Его густые усы. Его улыбающиеся губы (когда монета тихонько скользила ему в руку или опускалась в карман) не подозревают о параличе, который их настигнет, о внезапной неподвижности, окончательной и бесповоротной. На лифте Салли спустилась в помещение для персонала. Пока она переодевалась, воображение рисовало ей каждую из находившихся поблизости девушек:… голова обмякла, покоится на сгибе руки в черном рукаве, ее мягко опускают на подушку. В чайном салоне с его вежливой тишиной (мягкое позвякивание чашек, блюдец и ложечек, учтивое поедание пирогов и сэндвичей, разговоры вполголоса) она увидела отупелое забытье рода человеческого. Рано или поздно ужасная неподвижность настигнет всех. Тем способом или иным ужасная неподвижность остановит их дыхание, однако посетители накладывают ложечками сахар в чай, откидываются на спинку стульев, чтобы достать часы, или прижимают к розовым губам салфетки.
Домой после работы Салли возвращалась в холодной темноте, под уличными фонарями, залепленными туманом. Как ей жить после того, что она увидела? Одно дело отказаться от монастыря со словами «я передумала» после долгой поездки в поезде, показавшей ей правду грязного мира, показавшей, что при встрече с человеческой грязью она получает не утешение, а проклятие и удар в лицо. Но теперь ей хотелось отказаться от самой жизни, ведь как жить, зная, что все ее дни ведут к той неподвижности, той бессмысленности, к звериному запаху смерти?