В этот поздний час каждая церковь, мимо которой проходила Салли, была слабо освещена. Начался Великий пост. Она знала, что внутри статуи укрыты пурпурными саванами. Что-то знакомое чудилось ей во влажном камне и тенях. Сырость и холодная земля. Знакомо, но безотрадно. Она вышла к монастырю. Тут тоже свет за окнами казался тусклым. Монахини, наверное, устало молятся под конец проведенного в трудах дня. Она пошла к себе домой – к дому матери – и увидела свет в окне спальни. Ее мать там совсем одна? Или неподвижность вернула ей мистера Костелло? Салли целый день о нем не думала. И какая жизнь ждет теперь ее мать? Сирень, ландыши. Ясная погода в июне. Теперь они вольны пожениться. Салли попыталась проникнуться радостью, ощутить ее всем своим существом, охладить ее – так иногда молитва способна унять электризующий зуд, потребность двигаться. Но никакие мысли о лете не могли сделать менее ярким воспоминание о неподвижности миссис Костелло.
Лиловый носовой платок с остатком квасцов все еще лежал у Салли в сумочке.
Ее намерения, ее нелепый план убийства теперь казались ей ребяческими, наивными и невинными. Она хотела спасти душу матери пусть даже ценой погибели своей собственной. Но в своей ребяческой наивности она не понимала, что это означает.
А вот ее отец знал. Давным-давно знал, лежа в своем выдолбленном пространстве под землей: неподвижность, которую не одолеть никакой молитвой, никаким желанием, никаким воображением и никакой жертвой. Конечно, он никогда к ним не вернется.
Она вошла на кухню Тирни. За кухонным столом под одинокой лампочкой сидели Том и Патрик, стол был завален раскрытыми книгами и листами бумагами. Когда она появилась, они посмотрели на нее с безразличием братьев.
– А мы уже думали, куда это ты запропастилась, – сказал Том. – Ма решила, что ты к себе вернулась.
И снова она сняла пальто и шляпку, теперь отсыревшие и тяжелые от влаги, и повесила на крючок за дверью. Опустив сумочку на пол, вышла на тусклый свет.
– Выглядишь как утонувшая крыса, – беспечно заметил Патрик и, не вставая, отодвинул от стола стул рядом с собой. – Отдохни-ка. Выпей стакан молока.
Откинувшись назад, он потянулся и взял с сушилки стакан, наполнил его из бутылки, которая уже стояла на столе. Патрик поставил стакан перед Салли, пока она садилась, а потом оба вернулись к своим занятиям. Никогда в жизни она не ощущала такой усталости – даже после двух бессонных ночей в поезде.
Патрик объяснял Тому какой-то график, который рисовал в блокноте. Том раз за разом запускал руку в волосы, от чего они вставали дыбом, словно сопротивляясь объяснениям.
– Уровень воды в сообщающихся сосудах всегда одинаков, она сама его ищет, – говорил Патрик. – Ну как ты не понимаешь!
– Не понимаю, и все, – раздраженно откликнулся Том. – И от того, что ты это повторяешь, ничего не меняется. Что это значит? Ты хочешь сказать, у воды есть мозги, есть глаза? Она расхаживает, выставив вперед руки, как слепой? Чушь собачья.
Патрик склонился над страницей.
– Это значит… – Он провел пальцем по листу. – Просто попытайся вникнуть. Вот акведук. Вот водонапорная башня. Вот трубопровод. Вот клапан. Улавливаешь?
– Ну и что? Я все равно не понимаю, о чем ты.
В тусклом свете лампочки на его лице обозначились тени. Он был выше и плотнее брата. Глаза с набрякшими веками. Том был тугодумом, а Патрик – слишком уж башковитым. К этому в семье привыкли, и это служило неисчерпаемым источником шуток, в которых обоим доставалось поровну: Тому – за ошибки, которые сделал по невежеству, Патрику – за ошибки, которые совершил из высокомерия.
– Ну, так вот, – продолжал Патрик, – уровень воды в сообщающихся сосудах…
Не успел он договорить, как Том вскочил ноги.
– Знаешь, с меня хватит! – Он повернулся к Салли. – Сама разговаривай с этим попугаем, если хочешь. А я спать пойду. – Он ткнул пальцем в сторону широкой кухонной раковины: – Кран открой, если вздумаешь узнать, чего ищет вода.
Он вышел из кухни, и они услышали его шаги на лестнице. Пожав плечами, Патрик сложил листок с графиком и сунул его в книжку. Потом стал собирать бумаги. И вдруг сделался неловким во внезапной тишине.
– Хочешь еще молока? – спросил он.
Салли не притронулась к тому, что он уже налил.
– Нет, спасибо, – ответила она.
Он вылил остатки в собственный стакан, посмотрел на него недовольно и раздраженно покачал головой, точно молоко налил кто-то другой. Точно теперь из-за этого полного стакана ему придется остаться с ней за столом. Он выпил молоко.