– Мама решила, что ты ушла ночевать к себе, – сказал он, вытирая губы. – Когда ты не пришла.
– Нет.
– Но она говорит, ты все же вернешься к матери, – осторожно добавил он.
– Не знаю.
Известно ли Патрику, как обстоят дела с ее матерью? Если и так, то, наверное, очень мало. Едва ли миссис Тирни стала бы обсуждать подобное со взрослым сыном. Едва ли молодого мужчину вроде Патрика это заинтересует. Последние несколько месяцев в семье по молчаливому согласию все делали вид, будто Салли поселилась у них в гостевой комнате, просто чтобы быть поближе к отелю, хотя мистер Тирни нашел для нее работу в чайной уже после того, как сестра Люси привела ее сюда.
Она сжала пальцы на высоком стакане.
– Больная, которую я иногда навещала по утрам… миссис Костелло… – Салли помолчала. – Она сегодня скончалась, как раз когда я была там.
Патрик обмяк на стуле, точно для него это тоже был удар, и перекрестился.
– Печально. Она очень болела?
– У нее была пневмония, – сказала Салли. И, помолчав, добавила: – Она была одноногой. Ногу ей отрезали, когда началось заражение после укуса собаки. Это было много лет назад. Она немного повредилась… – И Салли коснулась виска, чтобы Патрик понял.
Патрик сделал еще глоток молока и неохотно поставил стакан. Порылся в памяти, стараясь припомнить что-то, и наконец спросил:
– Так это жена молочника? – Он словно только что сложил два и два.
Патрик указал на бутылку. По его лицу тут же стало понятно: он сомневается, не бестактный ли это вопрос.
– Она самая, – подтвердила Салли.
Он снова кивнул, явно решив перевести разговор в более приятное русло:
– Мама как-то сказала, что с твоей стороны очень мило ее навещать. Наверное, было нелегко. Одноногая, да еще и не в себе. – Он был явно доволен собой.
– Нелегко, – согласилась Салли. – Временами.
Они еще посидели в тишине. Над головой у них храпел его отец. Выпадали ночи, когда от храпа мистера Тирни даже стены подрагивали. Салли заметила, что Патрик взглянул на нее, словно желая определить, что она думает об этих звуках, и явно их стесняясь. Салли пришло в голову, что его лицо и глаза вообще ничего не способны утаить: он, конечно, умен, но, если наблюдать за ним внимательно, можно угадать все до единой мысли.
Страшно подумать, что такое лицо может стать неподвижным.
– Слышала когда-нибудь историю моего отца о Рыжем Уилене? Я про одноногих среди нас.
Она ответила, мол, нет, и он взялся рассказывать.
Начал Патрик издалека, присовокупив (как было у него в обычае в те дни, когда он считался в семье умником) все, что знал об истории Гражданской войны, плюсах профессии швейцара и легендарном романе родителей, о том, каким выдался весенний вечер (семья за обедом, сиреневый куст под окном столовой еще не зацвел), когда в дверь постучал Рыжий Уилен, отправившийся на войну вместо его дедушки.
И закончил рассказ, эффектным жестом указав на потолок, подразумевая прекрасный дом с пятью спальнями, точно дом, сам его кирпич и камень, служили доказательством правдивости его слов. Словно сама эта повесть, звук его голоса, дрожащий воздух вернули их в безусловное настоящее, когда они сидели одни вдвоем посреди ночи, одни бодрствовали и были (по крайней мере он) влюблены.
Эффектный жест он сделал правой рукой, поскольку в левой держал тонкие пальцы Салли. Они наконец согрелись в его ладони, и ему не хотелось их выпускать.
Благодать
Наш отец рассказывал: «После этого жизнь вашей матери из черно-белой стала цветной. По моему скромному разумению».
Свадьбу матери Салли сыграли в июне. Пусть это и была короткая церемония в будний день в пустой церкви, все равно там были и ландыши, и сирень. Далее последовало избавление от двух квартир – от многократно перекрашенной и от голой, как келья монаха. Они купили домик в районе, где жило семейство Тирни. Сам мистер Тирни щедро ссудил им денег из «репараций» от отца. А потом («на склоне лет», как говорил наш отец) Энни в свои сорок восемь однажды ясным утром родила вторую дочь. Ее назвали Грейс.
Салли возила девочку гулять в детской коляске, когда Энни снова приступила к работе в монастырской прачечной (на то время, когда Энни была уже на большом сроке, наняли другую молодую вдову с ребенком, который играл на полу).
Каждый раз, когда у Патрика Тирни выдавалась минутка, на этих прогулках он присоединялся к Салли, уже тогда вспоминая, какое волшебное у них было детство, когда каждое утро их возили на прогулку матери. «Две императрицы» – так он их называл. Салли сказала, что те дни – дни, когда она была монастырским ребенком, – лишь смутный сон в сравнении с жизнью, которую она вела теперь: в красивом доме с маленькой сестренкой и матерью, имевшей время для досуга. И своего рода отцом. Мистер Костелло так и не научился смотреть ей прямо в глаза, а оттого, что вечно словно хотел извиниться, делался в ее присутствии косноязычным и нежным. Понемногу он стал ей дорог.