Мы вспомнили, как в детстве на нас шикали днем, мол, мама «засыпает свою меланхолию», как в доме появлялись монахини – заменяя Ту, Кого Нельзя Заменить, удерживая ее в мире живых. Удерживая для нас.
Поразительно, о скольком в те времена не говорили. Сколь многое, как казалось, было поставлено на карту.
– Ну, теперь правда вышла наружу, – сказал наш отец.
Бесконечность дней наших
– Вам когда-нибудь доводилось носить кусачее старое пальто? – спросила нас сестра Жанна. – Из очень грубой шерсти и слишком тесное в рукавах? И бегать в нем трудно, потому что оно тянет вот тут и вот тут, а еще в бедрах. Вы его переросли, понимаете? Возможно, вы надеваете его по утрам, поскольку больше нечего носить, возможно, на дворе холодное темное утро, но потом высоко в небе поднимается солнце – даже в самый холодный и хмурый день оно все равно встает, понимаете? День за днем непременно встает солнце. И вот вы в старом кусачем пальто, и к трем часам, когда вы возвращаетесь домой из школы, солнечный свет и тепло словно гнут вас к земле, как огромная рука, а может, ударяют, как кувалда. Ваши плечи и спина согреваются, и под старым жестким пальто все тело начинает чесаться. Вы потеете, вам противно, жарко.
Она сгорбила плечи в темной сарже, демонстрируя наш дискомфорт, но улыбаясь из-под двурогого чепца. За спиной у нее, в раме окна столовой, – долгие тени золотого дня или сгущающиеся сумерки, скрип снега или весенние гроздья соцветий, а может быть, серый дождь.
– И что вы делаете, как только переступаете порог? – Поверх наших голов она указала на дверь кухни, и мы повернулись, будто могли увидеть самих себя, будто под действием ее слов мы вошли в дом, как входили всегда: рука на стеклянной круглой ручке, плечо задевает шелушащуюся краску. – А ведь я знаю, что вы сделаете! Сама так делала девочкой. Начнете извиваться, трястись и дергаться, пока не избавитесь от того старого пальто. Руки так быстро из рукавов выдернете, что они вывернутся наизнанку.
За крыльями-рогами белого чепца она закрыла глубоко посаженные глаза. Она подняла сжатые руки к подбородку (к округлому, выдающемуся подбородку с красным пятном розацеи, совсем как загар у возвращающегося с поля батрака) и сведенными домиком указательными пальцами коснулась маленького рта.
– Когда вы наконец сорвете с себя это старье, – сказала она, не открывая глаз, – воздух покажется вам таким же прохладным и нежным, как шелк, верно? Он будет как прикосновение прохладной воды к шее или запястьям. – Она снова открыла глаза, и мы увидели, что в них блестят слезы. – Это будет как простыни вашей мамы, что сушатся на веревке, например, после полудня осенью или весной, и, пока никто не смотрит, вы расхаживаете между ними. Даете ткани скользить по голове и по лицу и падать вам на спину, да? А потом поворачиваетесь и идете назад. Я видела, как вы это проделываете. Они так сладко пахнут. И они такие чистые.
Она рассмеялась, глаза у нее сияли.
– Вот как приятен воздух, когда вы скинули то старое пальто. – Она добавила: – Вот что вы почувствуете, когда попадете на небеса, понимаете? Для вас это будет еще очень не скоро, – пожалуйста, Боженька. Но очень скоро для вашей старой тетушки.
А потом тень скользнула по ее лицу, хотя она сидела спиной к свету из окна. Хотя откуда бы взяться тени? Кожа у нее словно стала серой, из глаз исчезли смешинки.
– Но не для меня, – сказала она. – Того облегчения мне не познать. Та красота не для меня. – Она вздохнула. – Я давным-давно утратила небеса.
Она положила руку на цепь, с которой свисало у нее с шеи распятие, сжала в кулачок на белом нагруднике.
– Давным-давно, когда ваша мама была еще девушкой. Лет восемнадцати, кажется. – Она задумчиво помедлила. – Я утратила их из-за любви. Забавно звучит, а? Скорее уж считается, что небеса можно утратить из-за ненависти. – Она передернула плечами – вечно девчачий жест. – Но я все равно их утратила.
Наверху наша мать сном залечивала «свою меланхолию», которая одолевала ее даже в ясные дни нашего счастливого детства. Старая тетя Роуз, давно ставшая персонажем далекого прошлого, собирала пыль на чердаке в мансарде.
Сестра Жанна коснулась кулачком груди. За спиной у нее – рой лепестков или желтеющих листьев, снежинок или дождевых капель.
– Я давным-давно отказалась от места на небесах, – сказала она. – Из любви к друзьям.
Из-под белого чепца взгляд ее маленьких глазок, тускнеющих, старческих, скользнул над нашими головами. На краткий миг что-то нежное, даже радостное превозмогло в них печаль, но лишь на краткий миг. Когда вернулась та серая тень, мы узнали в ней не угасающий свет, не моргание, а горе, которое всегда таилось в ее милом старом лице.