Наступил вечер, и легкий ветерок холодил лицо Сары, пока она оглядывала комнату, где когда-то жила Лили. Неужели и через семь лет воздух мог пахнуть розовой водой и ее любимым мылом? Конечно нет, но след Лили Коречной оставался в этой комнате. Сара вздрогнула, когда поняла, что именно здесь умерла Лили, а еще она вспомнила, что так и не знает, что стало причиной смерти ее самой дорогой подруги. Септимус Хардинг сумел выяснить у своего корреспондента в Бенаресе, что здоровье Лили за время ее пребывания во дворце постепенно ухудшалось и вскоре она отказалась от посещения других районов Индии. Лили попросила, чтобы ее похоронили по традиционному индуистскому обряду, а останки не возвращали в Англию, хотя Сара не понимала, чем было вызвано такое решение. Она пришла к выводу, что вещи Лили либо вернули ее родителям, либо они остались в Бенаресе.
Сара вытащила из дорожной сумки драгоценную шкатулку и поставила на край роскошной низкой постели. Она рассчитывала, что ее приезд сюда позволит успокоиться призраку Лили, и ей было необходимо понять, чем привлек ее подругу Бенарес. Быть может, и сама она найдет здесь внутреннее спокойствие и равновесие. Пожалуй, решила Сара, будет правильно закончить этот день, читая написанные Лили строки.
«Вчера утром меня пригласили к махарадже. Я тщательно оделась, выбрав один из самых скромных своих нарядов, накинула тонкую муслиновую шаль на корсаж платья с короткими рукавами. У меня появилось несколько новых платьев, сшитых портным в местечке, которое называется Марникарника, — у них свободный покрой, что более практично в этом жарком климате. И все же мое платье вызвало любопытство слуг, которых удивляют любые предметы иностранной одежды, — больше всего их поразило, что под платьем английской леди столько всего надето.
Меня проводили в западное крыло дворца, и я оказалась в комнате, которую никогда не видела прежде. Стены длинного и узкого помещения были почти полностью завешаны большими и маленькими картинами. Меня они очень заинтересовали, поскольку я не ожидала увидеть работы знаменитых художников. Энгр и Делакруа, а также залитые призрачным светом пейзажи Каспара Фридриха[42], которые так любил Франц. Я принесла с собой три картины моего мужа, решив, что не стану показывать махарадже все сразу, пока не увижу, что он действительно интересуется живописью.
По этой причине я была удивлена, когда ко мне вышел Говинда, а не махараджа. Мы почти не встречались с моим бывшим спутником, хотя изредка я видела его в летнем домике, безмятежном месте, где мы оба находили покой. Говинда извинился от имени принца, который просил передать, что задерживается. Потом Говинда захотел посмотреть на полотна Франца, объяснив, что он часто дает советы махарадже относительно приобретения картин для его частной коллекции. Часть картин он уже видел прежде, когда я приносила их в дом Гербертов. Я наблюдала за лицом Говинды, разворачивая три полотна, одно за другим. Он одобрительно кивал, но сохранял молчание, однако я уже научилась читать выражение его лица и видела, что он считает Франца истинным художником. По его просьбе слуга принес остальные полотна, хранившиеся в моей дорожной сумке.
Когда очередь дошла до женщины с лилиями в волосах, я ощутила боль, ведь это моя любимая картина. Теперь же она вызывала во мне печаль, потому что я видела в ее глазах, так похожих на мои, любовь — мою любовь. Возможно, Говинда почувствовал, что у меня изменилось настроение, или заметил мои вялость и слабость, поскольку поинтересовался состоянием моего здоровья. А затем, совершенно неожиданно, бросил на меня странный взгляд и в своей обычной спокойной манере сообщил, что намерен оставить службу у махараджи и вернуться в родную деревню, которая находится в гималайском королевстве Кашмир. Я не стала спрашивать о причинах такого решения, так как уже давно поняла: Говинда говорит только то, что считает нужным сказать. Поэтому я лишь попросила его зайти попрощаться со мной перед отъездом, ведь здесь, в Индии, он был самым близким для меня человеком.
Я прошла дальше, чтобы посмотреть картины на других стенах, а когда вернулась, уже появился махараджа, который о чем-то спокойно беседовал с Говиндой. Принца сопровождали двое крупных арабов и садху[43] в оранжевых одеяниях. Если бы не откровенный интерес принца к моему телу, я могла бы отнестись к нему с большим уважением. Впрочем, он вел себя приветливо и спросил о моей жизни в Лондоне. Мои догадки о его возрасте оказались верными: он не был старым человеком, пожалуй, я бы дала ему сорок два года, хотя здесь трудно определять возраст людей — их кожа остается гладкой, а руки и ноги сохраняют гибкость даже в преклонном возрасте. Я объясняю это занятиями йогой, которые укрепляют не только тело, но также разум и дух.