Я ощутила липкую тошноту, вызванную страхом грядущей боли.
– Ты как дикая лошадь, Джек. Необъезженная, неукрощенная. С неизрасходованным потенциалом. И несломленная. Сломать тебя предстоит мне. Низвести в ничто и отстроить заново. Твоя сила, которую я так в тебе люблю, выстоит. Сделается еще жестче. А слабости и недостатки полностью искоренятся. Хорошо, если на это потребуются всего лишь дни. А может, недели. Месяцы. В моем распоряжении все время на свете. Никто не знает, что ты здесь. А я еще приведу Гарри, Херба и Фина. Ты будешь смотреть на их страдания. Ты у меня будешь даже сама их истязать. И умертвишь. В каждом человеке, Джек, существует предел прочности. Ты не исключение.
Я обожгла его дерзостным взглядом.
– Может, ты меня и сломишь. Но я никогда не стану тем, чем стал ты.
– Ты уже то же, что и я. И чем быстрее ты это воспримешь, тем легче все будет протекать. А выйдя впервые с другого конца этого туннеля, ты познаешь истинную радость. Ведь твоя жизнь в основном состояла из отчаяния, не так ли?
Я не знала, что на это ответить.
– Прими это, Джек. Ты себя презираешь. Все твои связи и отношения нездоровы. Ты никогда не задумывалась, почему столько людей вокруг тебя страдает? А тебя не посещает мысль, что на самом деле тебя саму тянет причинять им страдания?
– Ересь какая.
– И тем не менее ты раз за разом продолжаешь это делать. Твои друзья, родня – из них кто-то страдает, кто-то умирает, и это длится с постылым постоянством. Возможно, как раз потому, что ты этого хочешь. А скажи мне вот еще что. Когда ты ощущаешь себя особенно живой? Бодрой, собранной? Наиболее ценной? Не тогда ли, когда преследуешь какого-нибудь психопата? Смыкаешь дистанцию до убийственного броска? Ведь ты ради всего этого и заделалась копом, разве нет?
Я точно не знала, что ответить, и вообще стоит ли. Лютер подтасовывал факты из моей жизни, чтобы они укладывались в рамки его извращенных воззрений.
– Ты прогибаешься под гнетом, корчишься на прокрустовом ложе общества, в котором ты альфа-хищник, и тебе нужно с этим порвать. Не хочешь ли ты хотя бы на время, хотя бы единожды испытать это блаженство? Спокойно спать, а не ворочаться всю ночь с боку на бок? У тебя есть воля, и чем скорее ты научишься следовать ей, тем быстрее ты достигнешь совершенства. Ну да хватит болтать. Давай начнем.
Лютер зашел за пульт и тронул ручки регуляторов.
– К сожалению, Фин с Гарри выжгли здесь функцию электрошока. Но ту сцену я записал на камеру и позднее тебе ее покажу. Досталось им вполне себе ничего. Хотя это действительно ничего в сравнении с тем, что я проделаю с тобой. К счастью, кресло, в котором сидишь ты, снабжено многими другими способами причинения боли. Что, если мы начнем, скажем… с трения?
– Гребаный говнюк. Я только что без всяких обезболивающих прошла через муки деторождения. И причинить мне боль ты не сможешь ничем.
Лютер осклабился своей гнилостной улыбкой:
– Ну почему не смогу? Смогу.
Я закрыла глаза.
Представила себе лицо Фина.
Мордашку моей дочери.
Мою жизнь.
Жизнь в целом была не райской. Можно сказать наверняка. Но весь этот словесный понос, излитый Лютером в попытке исподволь меня прощупать, с правдой не имел ничего общего. Лютер ошибался, и ошибался сильно.
Вообще-то, несчастной я себя признать могла. Как и то, что слишком много времени у меня уходило на работу, а на себя не оставалось. Но это был мой выбор. И мои ошибки. На которых я пусть медленно, но верно училась.
Такой, как Лютер, я никогда не стану.
Никогда.
Не важно, что он со мной сделает.
Подо мной внизу кресла начало что-то гудеть.
– Джек, ты готова?
Я открыла глаза. И полоснула его взглядом.
– Может, уже начнем? Или ты заболтаешь меня до смерти, тварь?
Фин
Вот уже и «180».
Ничего.
Может, Херб был все же не прав насчет веса женщины.
187…
192…
197…
Есть! Зеленый свет!
Засов бесшумно отомкнулся. Войдя в дверной проем и оглядев интерьер, Фин замер. Все в нем оборвалось. Медленно, благоговейно он приблизился к акушерскому креслу.