Каждый лишний килограмм жира на человеке – это пять с половиной километров сосудов и вен, снабжающих его кровью.
А это значит, что толстяки истекают кровью обильно. Просто загляденье.
Люси обожала кровь.
Лютер
31 марта, 20:30
Лютер стоит, вперясь в дежурного администратора взглядом.
– Нет, так дело не пойдет. Мне нужен номер на двенадцатом этаже.
– Сэр, здесь, в «Ренессанс Блэкстоуне», мы делаем все возможное, чтобы…
– Да, только мне на это наплевать. Мне нужен номер на двенадцатом этаже.
Администратор тягостно вздыхает, но сохраняет приветливое выражение. Ее глаза возвращаются к компьютерному экрану, пальцы яростно пляшут по клавишам.
– Сэр, у нас там имеется только люкс, но…
– Я его беру.
– Это четыреста семьдесят пять долларов за ночь.
Лютер лезет в портмоне и кидает на стойку краденую кредитку.
Пять минут уходит у него на то, чтобы выкрутить из окна люкса шурупы, но и тогда рама подается всего на пятнадцать сантиметров – антисуицидальные меры предосторожности.
Однако ему этого достаточно.
Он лезет в свой вещмешок и достает из него пакет, завернутый в пупырчатый пластик. Мостясь на подоконнике, Лютер прижимается лицом к стеклу в попытке как следует разглядеть все двенадцать этажей над Мичиган-авеню. Внизу тьма машин, но пешеходов на тротуарах не густо.
Свой пакет Лютер бросает в зазор оконной рамы и следит, как тот падает.
Через три минуты он проталкивается через вращающиеся двери и выходит наружу.
С неба накрапывает мелкий дождик.
Лютер проходит с десяток метров по тротуару и останавливается там, куда в конце концов после жесткого удара об асфальт приземлился пакет – почти на Мичиган-авеню.
Нагибается, поднимает, разрезает упаковочный пластик своей «Гарпией».
Многочисленные слои обертки подаются не сразу, но он наконец добирается к устройству, с виду целому и невредимому.
А вот и момент истины.
Лютер перемещает рычажок «пуск» на включение питания. Улыбается.
Ишь ты, чертов кусок техники: стойкий.
Джек
31 марта, 21:00
Я неотрывно смотрела на монитор со снимками мест преступления, которые мне по имейлу скинул Херб. Смотрела и пыталась взять в толк.
Убиты двое, без какого-либо явного смысла, возможно, с намеком для меня, который поди пойми.
Что это за послание? Чтобы я убоялась? Это я усвоила. Четко и ясно.
– Есть хочешь? – спросил Фин, просовывая голову в дверь. От своей сердитости он еще не отошел, отказывался принимать извинения и даже обсуждать, что было до этого.
Я бы сейчас не отказалась от мороженого, или начос, или сардинок (лучше, если всего этого побольше и в одной тарелке), но вместо этого сказала:
– Да ладно.
Он беззвучно убрал голову.
По возвращении от Вайолет я сводила Даффи на двор, но драгоценность из себя он так и не выронил. Что же до слабительного, то я опасалась, не окажется ли для собаки опасным его прием – если скормить ей целую пачку. К тому же посещала мысль, а захочу ли я носить это кольцо, зная, где оно побывало и откуда повторно взялось.
Это в случае, если я отвечу на предложение Фина согласием.
И если оно вообще теперь актуально.
Я снова повернулась к монитору, глядя на снимок большой картонной коробки с надписью «КОРМ ДЛЯ РЫБ».
Опять обнаружилась одна книга – на этот раз «Убийца и его оружие» – триллер того же Эндрю З. Томаса, найденный у Маркетта в животе. На обертке имелась надпись: «ДЖ. Д. – ЭТУ КНИГУ ОН ПРОГЛОТИЛ В ОДИН ПРИСЕСТ – Л. К.».
Лютер Кайт снова загнул уголок страницы (отрывок первой части, страница 151), и опять с буквой «п» в кружочке (на этот раз в слове «приятие»).
Он узрел все сразу – откровение. Стены вокруг рушились сами собой. Размыкались скрепы. Спадали оковы.
Добро и зло, эти извечные искусственные линзы, через которые видит себя человечество, были не более чем плутовством. Закона как такового не существовало – никакого, кроме того, которого он решал придерживаться сам. Все остальное было слабостью, приверженностью иллюзии. Он стоял выше всего этого; выше всего – был богом собственного мира. И в этот момент он постиг, как отныне будет жить. К какому нравственному – и никакому иному – коду бытия ему стоит тяготеть. Мир был велик, а жизнь коротка, а надо было ухватить столь много красоты.
Он будет чтить лишь свою волю.
И изыскивать средства для своего удовлетворения.
Он поднялся с камня, на котором сидел, поглощенный мыслями, все эти семь часов, и, омытый чистейшим утренним светом, вскричал с вершины этой четырехкилометровой горы, обращаясь к слепящему солнцу. Голос его эхом громового раската отскочил от окружающих вершин, скатившись вниз по склонам в зеленую чащобу бескрайнего леса. Еще никогда в жизни он не ощущал себя таким сильным, исполненным радости, таким неодолимым.