– Ты ошибаешься, Джек, – прошелестел голос Лютера. – Быть человеком я давно перестал.
Лютер
Укрытый брезентом, он лежит на крыше здания и через призму прицела наблюдает за ней.
С расстояния в четыреста метров Джек смотрится совсем крохотной. Через простор гигантской пустой автостоянки бредет мелкая фигурка, совсем как потерянная душа по пустыне.
Есть в ней что-то доподлинно героическое. Спору нет.
До этого ей уже доводилось проходить через испытания: несколько лет назад ее едва не убила Алекс Корк. Были еще и Чарльз Корк, и Барри Фуллер, и та тройка снайперов; потом еще Химик, жирный урод Дональдсон, но Джек в итоге всегда одерживала верх. Кремень, а не женщина. С душою твердой, как алмаз.
Что же происходит, когда алмаз наконец разламывается? Известно что.
Зрелище редкостное. Изменение колоссальное. Деление ядра.
А сломает ее он. Единственная управа против алмаза – это другой алмаз.
В микрофон Лютер произносит:
– Джек, вот тебе единственная от меня подсказка. На входе в склад тебя будет ждать блок клавиатуры. Ты как думаешь: какую комбинацию нужно набрать, чтобы попасть внутрь?
– А как мне… Погоди.
Он надеется, что она сообразит.
– Шестьсот шестьдесят шесть.
– Точно.
Он следит, ведя ее еле заметным движением прицела на двуноге. Ничто не бывает так заразительно, как слежение за целью в окуляр высокоточного прицела на расстоянии четверти мили. Каждый следующий вдох мишени может оказаться последним, а быть ему или не быть, решает всего лишь нажатие на спусковой крючок.
Когда он только еще обустраивал это место, он время от времени натыкался то на какого-нибудь делягу, то на бомжа. На героиновую шлюху, что по неосторожности забрела в этот пригород-призрак в поисках места, где можно по-тихому ширнуться.
Этих залетных птиц он хватал, объяснял им правила игры и отпускал на выгон, давая бутылку воды и две минуты форы. Если продержишься до утра – ступай. Живи.
На выгоне он щелкал их из снайперской винтовки. Патроны калибра 7.62.
Игры начинались только с наступлением темноты. Свою добычу Лютер высматривал через оптический прицел с водонапорной башни. В задачу входило заставить их бегать всю ночь. Самыми занятными были расклады, когда даже не требовалось прибегать к стрельбе.
А просто брать их, когда они уже упали от изнеможения, и приканчивать руками.
Закрывая глаза, он до сих пор видит зеленоватую зернистость портретов тех бегунов – выдохшихся, скрюченных где-нибудь в кромешной тьме между мусорных баков: они корчатся, блюя без рвоты от невероятного изнеможения, а он в это время садит пули сквозь металл поближе к голове, чтобы эти олухи снова срывались с места и бежали, спотыкались.
Этот страх на их лицах. Кромешный, животный. С этим упоением не сравнится ни одно другое.
Сначала в этом деле входишь во вкус, затем вырабатывается привычка, а уж когда на нее подсаживаешься, она оформляется в чистейшее пристрастие.
Как хорошо, что он купил этот городок.
Правда, не весь. Хотя весь и незачем. Городок брошен. А он скупил здесь жилья и промышленных объектов по ценам таким смешным, что сам факт сделки едва ли не более криминален, чем его деяния.
Весь район принадлежит Лютеру. Вернее, гнилой остов, что когда-то им считался.
Все начинается с малого. Загибается автозавод. За ним сталелитейня.
Люди разъезжаются.
С ними уходят магазины, неспособные оставаться в бизнесе.
Наконец, власти штата обрезают электричество и воду, а все, что остается, приходит в запустение и гниет. Дома, цеха, здания.
Место просто безупречное.
Как повезло, что он на него наткнулся. И как удачно сложилось, что финансовое положение позволило ему переобустроить его под свои непосредственные нужды.
После всех этих трат, усилий, времени оно наконец-то приносит плоды.
Джек уже почти у первого склада.
Винтовку Лютер оставляет под брезентом и направляется вниз в аппаратную, чтобы там наблюдать за своей гостьей по плоскому экрану. Спускаясь по лестнице, он осознает, что все в его жизни – хорошее, плохое, удовольствия, передряги – служило, в сущности, восхождением к этому моменту.
К нескольким предстоящим часам.
Не радости, нет. Чувствовать себя счастливым он более не способен. Но есть некое умиротворение в созерцании этого развития; блаженство, не сопоставимое ни с чем, памятным ему до сих пор.
И хотя он прожил на свете достаточно, для того чтобы понимать, что ощущение это преходяще, а удовлетворенность истает и умрет, как и все в этом бренном порочном мире, но за свою жизнь он успел усвоить и то, что моментом надо наслаждаться, пока в нем еще трепетно бьется жизнь.