— Ты отбросил целый ряд манускриптов просто потому, что они тебе не интересны? — Вэй Дун вновь задал вопрос, чтобы проверить образ моего мышления. Правда в этот раз не удержался и от саркастического замечания. — Высокомерия тебе не занимать юноша. Как и дурновкусия. Все же красота стихов и поэм содержит иногда не меньше мудрости, чем сухие строчки летописей и отчётов.
— Все свитки здесь имеют свою ценность, — напоминаю ему его же слова. — Но вы оставили за мной право решать, что я нахожу более ценным, а что нет.
— Справедливо, — Вэй Дун склонил голову, признавая мою правоту. — И что же в последней стопке?
Я подошёл к самой маленькой кучке свитков, некоторые из которых были настолько ветхими, что казалось, они рассыплются от одного взгляда.
— Мусор, — сказал я без обиняков. — Свитки, которые невозможно прочесть из-за повреждений. Записи на неизвестных мне языках и диалектах. Схемы и чертежи без пояснений, которые могут быть как планом дворца, так и детским рисунком. И несколько манускриптов, суть которых я так и не смог определить: это зашифрованный текст, бред сумасшедшего или кто-то просто учился писать иероглифы.
— И тебе не кажется, что это может древняя мудрость спрятанная от взгляда недостойного.
— Вы сами предупреждали меня, что подобных сокровищ тут нет и быть не может, — пожимаю плечами.
Вэй Дун помолчал, обдумывая мои слова, затем неожиданно подошел к стопке «мусора» и взял один из более или менее целых свитков. Развернул его с такой осторожностью, словно держал в руках крыло бабочки.
— Знаешь, что это? — спросил он, показывая мне полустертые символы.
— Как я уже сказал, понятия не имею.
— Это рецепт маринованной редьки от повара третьего ранга из западной провинции, — Вэй Дун аккуратно свернул свиток обратно. — Действительно мусор. Но знаешь, почему он оказался в нашем архиве?
Я покачал головой.
— Потому что однажды этот повар спас жизнь наследному принцу императорского престола, когда тот подавился рыбной костью. В благодарность принц велел сохранить все записи этого человека для потомков. Даже рецепт редьки, — мастер положил свиток обратно. — Впрочем, ты прав. Для тебя это действительно мусор. Ценность вещей определяется не только их содержанием, но и тем, кто на них смотрит.
Он прошелся вдоль остальных стопок, иногда вытаскивая случайный свиток и бегло просматривая.
— Что ж, Ян Джун, твое решение… приемлемо, — наконец произнес он. — Ты не пытался изобразить из себя мудреца, не искал скрытых смыслов там, где их нет. Ты просто был честен с самим собой. И знаешь что? Это куда ценнее, чем все попытки угадать «правильный» ответ.
— Значит, я прошел испытание?
— Испытание? — Вэй Дун усмехнулся. — Мальчик, это была просто работа. Архив действительно нужно было разобрать, а у меня не было времени делать это самому. Но да, ты показал мне кое-что важное.
— И что же?
— Что ты крестьянин не только по рождению, но и по мышлению. Практичный, прямолинейный, без лишних иллюзий. Это не недостаток, запомни. В мире духовных практик полно тех, кто витает в облаках философии и забывает о земле под ногами. Ты же крепко стоишь на этой земле.
— Спасибо мастер, — не могу с уверенностью сказать, что его слова были похвалой, но даже если он откровенно надо мной насмехался, положение младшего перед старшим, все равно требовало почтительности. — Но все же я делал все это в рамках своей просьбы о Мудрости, или испытания Вэньшу.
Вэй Дун остановился и медленно повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся привычной насмешливой улыбкой.
— Ах да, испытание Вэньшу. Мудрость в действии, — он почесал подбородок, явно наслаждаясь моментом. — И ты думаешь, что разборка пыльных свитков как-то связана с обретением мудрости?
— Вы сами сказали, что это было испытание…
— Я сказал, что это была работа, — поправил он меня. — А вот было ли это испытанием… Скажи мне, Ян Джун, что ты понял за эти дни, перебирая чужие записи?
Я задумался. Честно говоря, кроме боли в спине и рези в глазах от старых иероглифов, особых откровений не случилось.
— Я понял, что даже в величайшей библиотеке и сокровищнице знаний, полно самого обычного хлама, — говорю ему честно. — Что люди склонны придавать важность вещам только из-за их происхождения или возраста. И что иногда мудрость заключается в том, чтобы не тратить своё время на то, что ценным считают другие, но не ты сам.