Отец посмотрел на меня долгим, печальным взглядом. В нём не было осуждения, лишь глубоко запрятанная скорбь, которую я видел у стариков, смотрящих на безрассудную молодость.
— Ты подобен дереву, что решило вырвать свои корни из земли, дабы дотянуться до самого солнца, — проговорил он, и его голос снова стал тихим, как шелест листьев. — Это великое стремление, Джун. Но дерево, лишённое корней, не летит к солнцу. Оно падает и засыхает. Я не говорю, что твой путь неверен. Все же история знает многих мудрецов, которым удалось войти в Небесные чертоги. Я лишь боюсь, что в погоне за Небесами ты потеряешь ту почву, что тебя вскормила.
— Я понимаю это, отец, — все ещё сидя, склоняясь в почтительном поклоне. — И обязательно обдумаю твои слова.
— Обдумай… — тихим эхом отозвался он.
***
Вечером того же дня, Ян Ксин, отец Ян Джуна, вышел из дома к колодцу больше для того, чтобы проветрить голову, чем из необходимости набрать воды.
Разговор с сыном дался ему тяжело.
Когда Джун ушел на север, Ксин представлял себе этот разговор. Представлял по разному. В положительном ключе или не очень. Он даже представлял, что сын вообще не захочет его слушать или никогда больше не вернется домой. Но то, что он увидел по факту шокировало его больше всех вариантов, что только можно было себе представить.
Вечерний воздух был прохладен и свеж, но не принес желанного успокоения. Сама привычная дорожка к колодцу казалась чужой, а привычные движения давались с трудом. привязывая веревку к ручке кувшина, который он собирался опустить в колодец, Ксин услышал торопливые шаги у себя за спиной.
— Думаешь одного кувшина нам не хватит? — спросил он у своей жены, которая спешила к нему с еще одним кувшином в руках.
— Нам не нужен и тот кувшин, что ты вынес, — Ронг покосилась на мужа. — Я… хотела спросить.
— Про Джуна? — Ксин сразу же определил тему беседы. Его и самого это очень беспокоило.
— Он так изменился, — вопреки собственным словам Ронг больше хотела высказать своё мнение, чем спросить у него.
Ксин уже привык, что жена могла дать волю языку, пересказывая слухи и бабские сплетни, и в целом воспринимал это спокойно. А сейчас ему, пожалуй, это было даже нужно. Разговор поможет сосредоточиться.
— И все же он наш сын, — сказал Ксин. — Тот же голос, то же лицо. Но глаза… я как будто медведя в лесу встретил. Смотрит так, что остаётся только гадать, убежит он от тебя или бросится и растерзает. Совершенно непроницаемые глаза.
— Ладно глаза, может просто устал или ещё чего. Меня больше поразила его поза и движения. Не по людски он сидел. Мне бы в голову не пришло ни так ноги подворачивать, ни чашку подобным образом держать.
Ни Ксин, ни его жена Ронг никогда не имели дело с аристократами. Особенно с высшими их представителями, девятью Великими Кланами. Поэтому сельский травник и его жена не могли понять, что их сын просто следует этикету благородных семей. Для них он просто вел себя странно.
— По-людски, не по-людски… — Ксин устало провел рукой по лицу. — Он три года провел в северных землях, где постигал духовные практики. Мали ли какие там порядки и что он подсмотрел у своих учителей.
Достав первый кувшин из колодца, Ксин не стал его отвязывать, а просто перелил воду во второй сосуд, принесенный женой. Ему хотелось думать, что с их сыном все в порядке и он просто изменился.
Вот только его пугало то, насколько сильно тот изменился.
— Меня больше пугает, что он упомянул аристократа, который был к нему добр и даже дал даров с собой, — медленно опуская свою сосуд обратно в колодец, заговорил он. — Похоже трех лет хватило нашему сыну, чтобы стать практиком, который ведет дела с аристократами.
— Все плохое и хорошее с господской руки, — Ронг передёрнула плечами. — Для Джуна это может быть как лучшая жизнь из возможных, так и проклятия хуже любого демона. Дворцовые разборки, интриги — слышала я, как люди пропадают, будто и не жили. Да кто мы им такие, чтобы о нас хоть вспомнили?
Верёвка чуть дрогнула в руках Ксина, но он успел удержать кувшин. Вода в глубине колодца отразила вечернее небо, разбитое рябью.
— Болтай поменьше, — сурово сказал он. — Не только со мной, но и с другими женщинами. Не дай Небо донесет какой-нибудь «добрый сосед». И сами сгинем и сыну жизнь сломаем.
Он вытащил кувшин, и они пошли обратно к дому. Между ними повисло молчание, тяжёлое, как вечерняя мгла, спускающаяся на деревню. На сердце у них было тяжело, и вся встреча с сыном казалась каким-то дурным сном.
— Я все же надеюсь, что с ним все будет хорошо, — тихо, больше для себя, сказала Ронг. — Он же наш плоть и кровь. Не может он настолько измениться, сердце его все то же.