Сегодня ты, а завтра я!..
Але очень нравилось, как он поёт, и сам он гораздо больше ей нравился после вчерашнего, но в этот раз слушать его с достаточным вниманием у неё не вышло — все мысли крутились вокруг того, что ей вот-вот предстоит. Слова старинной арии пролетали, не задерживаясь, мимо её сознания.
Что верно? Смерть одна!
Как берег моря суеты,
Нам всем прибежище она.
Кто ж ей милей из нас, друзья?
Сегодня ты, а завтра я!..
Перебегая взглядом с лица на лицо, Аля добралась до капитана и его жены — и внезапно встретилась с ней взглядом. «Что бы ни происходило, не опускайте глаза!» — велела Сельма, но выдержать серый, ничего не выражающий взгляд Ясмин Аля не сумела. Она скользнула глазами ниже, увидела, что Ясмин прижалась плечом к Роберту и положила ладонь ему на колено, и устремилась дальше.
Родион, тем временем, уже заканчивал:
Так бросьте же борьбу,
Ловите миг удачи!
Пусть неудачник плачет,
Пусть неудачник плачет,
Кляня свою судьбу!
Роберт, о чьём здесь присутствии Аля не забывала ни на миг, сдержанно похлопал вместе со всеми. Ясмин воспользовалась моментом, чтобы схватить его за руку и переплестись с ним пальцами.
— Ладно, давайте, и я тогда спою, — нежно проговорила Анна Сергеевна. — Прохор, могу я взять твою гитару?
— Конечно, душа моя! — охотно отозвался он, и выяснилось, что всё это время гитара стояла позади его стула.
Перед Алей сидела всё та же славная, светлая и сильная Анна Сергеевна, которой она давно восхищалась. И, видимо, очень доверчивая. Девушка знала, что потом, когда всё закончится, доктора она простит — простит и эти поджатые губы, и гневные, осуждающие взгляды, которые сейчас прожигали кожу. Главное, чтобы «всё», и правда, закончилось.
Анна Сергеевна взяла гитару, пошевелила струны, проверяя настройку, сказала:
— Песня тоже из старенького, называется «Шарманка-осень»[1], — и запела хрустальным голосом, подыгрывая себе простыми аккордами:
Осень, осень, детская шарманка,
Нелепый и фальшивый звук.
Он меня целует. Зонтик и перчатки
Неловко падают из рук…
Вечер свечек, хризантем и джаза.
Назавтра мы идем в кино,
Кажется, на Фосса. И перед сеансом
Фойе пустынно и темно…
Это оказалась длинная песня о поклоннице коротких осенних романов. Алино внимание снова рассеялось. Её глаза притягивало к Роберту. Он выглядел чуть поживее, чем раньше, и даже пытался слушать. Аля спросила себя, что она чувствует к нему после всего, что случилось — и чувствует ли что-нибудь вообще, кроме желания осуществить задуманное. И поняла, что ответа не будет. Какими бы ни были её нынешние чувства, их все глушил нарастающий с каждой минутой страх. Забавным образом он резонировал с припевом, который повторяла с вариациями Анна Сергеевна. Но в Алином страхе ничего романтичного не было.
…И, отражаясь в зеркалах,
Я вижу дым в своих глазах,
И огонь я вижу в других.
И, отражаясь в том огне,
Я вижу, но как бы на дне
Все тот же страх
В своих глазах…
После того как доктор умолкла и приняла свою порцию аплодисментов, внезапно вскочила Ясмин.
— Что ж, раз у нас очередной вечер художественной самодеятельности, я тоже хочу в нём участвовать, — заявила она со странной, как будто бы обращённой внутрь улыбкой.
— Танцевать будете? — догадался Родион.
— Танцевать, разумеется, — кивнула Ясмин.
— Под барабаны, сеньора? — с готовностью поинтересовался Филипп.
Она опять кивнула:
— Под барабаны.
После недолгого совещания Филипп перебрался к барабанам, а Ясмин распустила волосы и вышла на середину танцпола.